— Гад Чече! Не пускает до хаты. Я сам не свой. Вчера посулил, а сегодня отмашку. Хренов лекарёк!.. А кр-руто ты ему натёр носяру перцем!

И юркнул в палату наискосок. Я и не успел заварить с ним разговор.

— Растуды твои качели! — уже из распахнутой палаты гневался стакашкин басок. — Доложили: сбегали в мавзолей,[188] Вера Михална[189] уже пожаловали-с! Дома стол готовят, а я на выпиванто не явись! Прогул запишут! Это надо? Я в жизни ни одного прогула не имел. Дисциплину я уважаю.

В ответ мужик под капельницей насторожённо пожаловался ему:

— Что-то, едрёна Матрёна, сердце бьётся.

— А не будет биться, на погост отнесут.

— Иди ты!

— У тебя там родственников нету? Больше тебя в домино брать играть не будем. Поиграл вчера — сегодня ты уже почти готовченко.[190] Под капельницу лёг! Будем брать только болельщиком.

— Ну да. Меня, — стрельнул на капельницу, — в космос готовят! Только… На одну вспрыгну — без вопросов. На вторую — одышка звоночек подаёт! А на третью и нет уже пару моего…

— Отпетый космонавт! А всё тут со стонами морочишь врачу голову… Я ж спротни тебя совсе-ем зеленец! А не хватает твердыни у мятого петушка и на одну курочку…

— Ты-то про какой интерес молотишь?

— А у мужиков один в жизни интерес. Бабец!

— Ишь ты, татаро-монголец, как высоко-о залетел!? А я-то толкую про ступенюшки… Ёперный театр! Охо-хо-хо… А туда же, в космонавты засобирался…

— Очень обязательно! Та душа не жива, что по лекарям пошла.

— Да брось ты!

— Хоть брось, хоть подыми.

— Да я буду жить сто лет. Как чай!

— Эк по нахалке хапанул, хрен в авоське!

— Никакого лишку. Какие мои лета? Вьюнец! Вон в Древнем Риме до пяти десятков считали юнцами, а лише в пятьдесят мужиками. Извини, я только вхожу в мужескую силу.

— Ну если так, входи, входи… Только далеко не заходи.