Там, при городском пижонистом молодом хирурге, может, она стеснялась? А сейчас чужих рядом нет. Кого стесняться?

Начнём всё сначала.

Пошевелим пальцами.

О! Живые. Двигаются!

Потрогаем пяточкой прут в спинке кровати. Прут прохладный. Значит, нога живая, раз чувствует тепло-холод.

А живая, так ты уж, пожалуйста, гнись.

Дружись…

Я уважительно потянул её под себя — боль обожгла, осадила меня.

«Не сгибается», — пожаловался я самому себе.

От страха всё выстыло во мне. Вдобавок будто кто упарил обухом по голове, радужные круги плеснуло перед глазами.

Я зарылся лицом под подушку и заплакал.

Час был вечерний.

Кто унырнул в кинцо, кто гулял под окнами по косогору и некому было прилипать с расспросами.

Под подушкой я так и уснул.

На первом свету ко мне подскрёбся сияющий стакашка-зацепа.

— У меня, — доложил, — сегодня закрывается отпуск. Выписывают нах хаузе[186]. Один рыпок[187] — и я дома!.. Постой, постой… А ты чего киснешь в грусти? Как выпал из саней… Смотреть на потолок и грустить… Вот такого добра не надо. Это ж страшнее пустого стакана! Слушай сюда…

Он подбоченился, тихо запел:

Я вызывающе отвернулся к стенке.