Парочка тут же прекратила безобразничать.

И новый поцелуй.

Если я скажу, что он длился вечность, я ничего не скажу. В конце концов всё имеет конец. И этот их марафонский поцелуй.

— Глеб! — восхищённо выдохнула девушка и зарылась лицом к нему под мышку.

Марусинка!

Уму недостижимо.

Насакиральские монтекки и капулетти. Старики Половинкины смертно ненавидели нас. Иван готов передавить нас машиной.

А Марусинка, младшая его сеструня, и наш доблестный братчик чего творят?

Нацеловались до чёртиков и в обжимку навстречу мне бредут Бог весть куда. Смелые! Не им сказано: детей бояться — в лес не ходить.

Не боятся. Идут.

— Думаешь, я неловкая? — смеётся она. — Да у меня всё в руках горит!

— Смотри, а то пожар будет, — подгребает он её потесней к себе и целует.

Дома мама заслышала мои звонкие костылики на порожках. Выскочила.

В одной руке нож в муке, в другой круглый лист лапши.

Дверь нараспах.

— Сынок! Да откуда ты?.. Шо ж они в ночь вытолкали? И одного? Пешаком?

— А в больнице, ма, всё в строгом виде. Глянули в двадцать четыре ноль-ноль — здоров. Уходи! Не лопай нашу синеглазую манку!

— И то гарно. Сидай. Насыплю своей лапшички… Как у тебя, Антоненька, здоровья?

— Как у быка.