— Это.

— Чичас будя харакиря. — Он мрачно поехал. — Всех же я их, гадов, знаю в рожу! Сколько раз мылились ампутировать у нас велики и от наших райских звоночков разбрызгивались зайцами. А одного стаей одолели. Ляпану прямой наводкой в толпу!

— Не трогай дерьмо, вонять не будет. Лучше смотри, где мой вел.

— Дело. Верного дружика надо выручать. Но его с туполобиками нету. Поговорю…

Юрик остановился рядом с базарной ордой, ступил на подножку с рукояткой.

— Кто из вас, голубки, шпрехает по-русски? — спросил Юрка.

— Эта, эта, эта! Туманишвили! — все в один голос указали на прыщавого слонёнка с глазами навылупке.

— Я знай мал-мал, — заоправдывался слонёнок. — Свой язик потерял, чюжой не собрал…

— Да! Да! Моя твоя не понимает, твоя бежит — моя стреляет! Так понимать?.. Молчишь?.. Однако тума-а-анистый мудрелло. А теперь ты переведи всем своим многа-многа… Дамен унд херен![241] Если ещё тронете, — наставил на меня рукоятку, — эта машерочка, — потряс рукояткой, — вежливенько погладит кой-кого по хазарским головешкам… Где веселопед?

— Наш дэвочка катаэтса…На домэ…

— Уже полетела кваквашка до хаты! Как с магазинной обновочкой. Радовать родню… Шу-устрая!.. Фамилия!?

— Эйо памили будэт Хватадзе-Тунеядзе. Домэ эйо туда…

Мы в проулок, куда нам показали.

Поворота через три вынырнула разбойная бабариха.

— Ка-а-кие окорока пропадают!? — пошатал Юрчик голову по сторонам и поцокал. — Кошель, как мешок! Развесила, понимаешь, жопьи ушки[242]… Бога-атая коровя! Да что там коровя?! Бегемотиха!.. Впервые вижу, чтоб бегемотиха ехала на козе!

— И каковски моей бедной козке? Кряхти, а вези. По́том, поди, обливается. И некому вытереть пот.

Юрася обогнал её. Вышел.

С подчёркнутым почтением голоснул. Как голосуют все, когда ловят попутку и хотят очень понравиться шофёру. Иначе кто ж тебя подберёт?

Чалдонка крысино шикнула на него, покатила дальше.

С разинутым от удивления ртом Юраня медленно опустил руку, и в три прыжка настиг её, чинно ухватился за багажник. Тормознул.