— Уж ты и прёшь, стажёрик!

— А ка иначе? Чай пьёшь — орлом летаешь!

И хвастливо запел:

Он потискал мою коленку, свойски подмигнул:

— Антоня!.. Дорогой товарищ Антониони!.. Больше скорость — меньше ям!.. Набираю, приятка, высоту! Сегодня папайя отпустил в первый самостоятельный полёт. Вот возвращаюсь. Веришь, радости полные штаны!

За рулём Юрок царь. Как тут и был. Серьёзный. Важный. Ловкий.

— Папайя вроде доволен своим стажёром, — постучал он себя пальцем в грудь. — Обещает к зиме рукоположить в шофёры. Хлопочет перед директором, чтоб машину готовили мне. На папу грех обижаться.

Вот придумай — не поверят.

По батюшке Юрка — Иванович. И Половинкин — Иван. Так что в любом случае Иванович.

— Половинкин как родной?

— Похоже… Родной папахуля заливает, будто в радиатор. Тебе ли говорить? Вечером приходишь, во пласт лежит наш доблестный Комиссар Чук. Начисто отключён, мухе культурно кыш не скажет. Тако бухой!.. Так когда и чему он научит? Сбрасываться по рваному и кидать рюмашки в горло? А чужой дядя кусок с маслищем на всю жизнь подпихивает в руки. Вот и суди, кто родней…

Мы на полном газу прожгли бетонный мосток с чёрными чугунными оградками.

Игристо побежали наши плантации.

Вот мы и дома.

У самой дороги по крайним рядам ползала Санка. Корзинка на боку была у неё туго набита чаем.

Увидала нас Санка — вздёрнула к небу кулачки с чайными пуками, бросилась к нам.

— Здравствуйте вам, Саночка Акимовна, — степенно поклонился в окошко Юраша, срезая прыть с бега нашей телеги и эффектно останавливаясь точно возле Санки.

— Мой Боженька! Живой!

Она прижала руки с чайными пуками к лицу и заплакала.