59

Белая снежная пелена укрыла Химмельсхольм, словно пухлым ватным одеялом. Было начало декабря. И снег лежал повсюду: на улицах, на крышах домов, на тротуарах, на дымовых трубах, на лестницах, на деревьях. И всюду горели огни. Снег отражал свет уличных фонарей, светились и окна, а кое-где из труб поднимался дым, высоко к черному ночному небу. Весело сияли неоновые вывески кинотеатров и магазинов. Автомобильные фары прокладывали на снегу светящиеся трассы вдоль улиц и переулков. В центре города покачивались отягощенные снегом гирлянды из звезд и сердец. Витрины навевали волнующие мысли о рождественских подарках, и люди забывали, во что это им обойдется.

Гостиница находилась на Большой площади. Этакая карикатура на вавилонскую башню пятнадцатиэтажной высоты. Массивная, ярко освещенная, с огромной, сияющей огнями рождественской елкой на крыше.

Вывеска над гостиницей мигала, лестница была скользкая от утоптанного снега, который под нетерпеливыми ногами участников рождественского застолья стал твердым и гладким как лед.

По другую сторону площади часы на городской ратуше показывали без десяти двенадцать.

Из бара гостиницы доносился смех.

Ноги сами поднялись по ступенькам. Дверь распахнулась.

Вестибюль...

Какого, собственно, черта я сюда пришла?

Его смех... в баре...

Посмотрела сквозь стеклянную дверь.

Увидела его.

Он сидел там с каким-то мужчиной и двумя женщинами... Молодыми женщинами...

Увидела, как он нагнулся, шепнул что-то на ухо одной из них. И оба засмеялись. Слышно не было, но Майя видела, что они смеются. Будто в немом фильме.

Странно.

Раньше она слышала смех. Почему же теперь не слышно?

Музыка. Она заглушает смех и говор и вообще гул человеческих голосов.

— Что? Нет, спасибо... я не хочу входить...