Примерно так я думал. И ошибался, потому что не понимал, что, раз уж ты взял на себя труд помочь человеку избавиться от его заветной мечты, нельзя бросать это дело на полдороге, нужно помогать ему и после. Нельзя просто разрушить мечту человека и считать, что дальше все само собой образуется. Ведь в жизни так не бывает. Это в кино так бывает, там все всегда оборачивается к лучшему. В жизни же все складывается к худшему, если тебе никто не поможет. Так с Май-Бритт и получилось, и я горько сожалею, что мы с Бённой и Лайлой в тот вечер толкнули ее на этот путь.

— Май-Бритт, — говорит Бённа, когда мы подходим к парку. — Надо сразу договориться. Решайте, девочки, угощаете вы нас сегодня или нет?

— Конечно, угощаем, — говорит Май-Бритт и хлопает ресницами. — Мы с Лайлой угощаем вас сегодня, а вы с Рейнертом нас — в другой вечер.

— Отлично, — говорит Бённа. — Замечательно. Теперь остался сущий пустяк.

— Да, — говорит она. — А какой?

— Да так, самый что ни на есть пустяковый пустяк, — говорит Бённа и смеется. Он весь трясется от смеха, и мы тоже начинаем смеяться. Потому что смех у Бённы такой, какой принято называть заразительным. Бённа всегда смеется, все время.

— А пустяк такой, — говорит он. — Когда мы придем в парк, там уже нельзя будет махать своими бумажками. Ну, сколько вы жертвуете на сегодняшний вечер?

И опять смеется, уже не так нахально, девчонки вытаскивают деньги, и он прячет их в карман. Я вижу, как Май-Бритт колеблется, вздыхает разок, но деньги все-таки отдает. Ведь у нее их не больше, чем у каждого из нас, работать она не работает, и еще неизвестно, принято ли у них в Удале давать дочкам на карманные расходы, так что монет у нее в обрез, за это я головой ручаюсь.

Не думай, что Бённе все это так уж приятно. Бённа — парень не вредный. Он не какой-нибудь там деляга или спекулянт. Просто безработный вроде нас, и ему тоже бывает тошно от этого, как и всем нам, а когда человеку тошно, он прибегает к наркотикам. И ничего хитрого тут нет. Одни становятся алкашами, другие — наркоманами, есть, правда, и такие, которые обходятся без всякого утешения, только все равно незачем тыкать в алкашей пальцами и говорить, что они, мол, сами виноваты. Ни черта подобного! Просто мы живем в таком городе, где трудно обойтись без утешения. Понятно, я мог бы сказать Бённе.

«Ты, Бённа, поостерегись, — мог бы сказать я ему, — завязывай с этим, пока не поздно. Гляди, что стало со Стемми, с тобой будет то же, если ты не возьмешься за ум и не бросишь, пока не поздно».

Конечно, я мог бы ему так сказать. Но не сказал, потому что и сам любил ловить кайф вместе с Бённой — где Бённа, там всегда шумно и весело. Точно не знаю, но есть у меня подозрение, что он иногда добывает монету, перепродавая травку, а это уж, по-моему, последнее дело, самое распоследнее дело. Но точно я ничего не знаю, и мне не хочется этому верить. Зато я знаю, если Бённа намылился покурить, он расшибется, а деньги добудет, как, например, в тот вечер, да ведь и я тоже принимал в этом участие. Так что я ничего не стал ему говорить, не пытался его останавливать, и вообще. Я только сказал Май-Бритт: