На следующий год пруд начал протекать. Каждый раз, когда я его наполнял, вода уходила так же неизбежно, как текила из стакана у студента. Я осторожно перенес лягушачью икру в ведра с намерением починить наш водоем, а потом беспечно про нее забыл и улетел на три месяца в Сан-Франциско. Не стоит говорить, что в том году никаких лягушек у нас не было. Элиза отнеслась к этому спокойно: «Папа увез лягушек в Америку». Я вернулся из Америки с загаром, но без лягушек, и моя дочь ясно дала мне понять, что разочарована. «А когда вернутся лягушки?» – жалобно спросила она.

После окончания Второй мировой войны Джордж Оруэлл опубликовал эссе о лондонских земноводных под заголовком «Некоторые мысли об обыкновенной жабе». Сегодня читать это произведение любопытно. Оруэлл чувствует потребность извиниться, что поднимает такую «сентиментальную» тему. «Я знаю по своему опыту, что благожелательное упоминание “Природы” навлечет на меня оскорбительные письма». Потом он радуется тому, что радости весны будут существовать столько, сколько люди захотят ими наслаждаться: «На заводах накапливаются атомные бомбы, полиция рыскает по городам, ложь льется из громкоговорителей, но Земля по-прежнему вращается вокруг Солнца, и ни диктаторы, ни бюрократы не в силах ее остановить, как бы глубоко они это ни одобряли».

Сегодня все, кажется, немного изменилось. В отличие от Оруэлла, нам необязательно оправдываться в своей любви к природе. При этом у нас нет оснований полагать, что природа в своей теперешней форме выживет. Времена года сменяют друг друга, но их смысл с каждым годом смещается. Худшие мировые лидеры, например Болсонару в Бразилии, видимо, меняют саму природу. Это может звучать излишне драматично, но исчезновение лягушек в нашем пруду показалось мне миниатюрным примером того, что мы делаем с планетой. Мне не хотелось, чтобы дочерям пришлось с этим столкнуться.

Я не самый умелый садовод, и покупать цветы у меня получается лучше, чем их подрезать. После долгих попыток найти утечку в резиновой подкладке пруда я в конце концов обнаружил два разрыва, каждый не больше кошачьей лапы. Я их залатал, и следующей весной опять появилась лягушачья икра.

Я смотрел, как извиваются первые головастики, и ощущал возвращение дикой природы. У головастиков появились глаза, затем лапы. Они карабкались на камни и падали обратно под тяжестью своих хвостов. Я не знаю точно, как и чему они учатся, но когда я наблюдал, как медно-коричневые лягушата прыгают по нашему заросшему саду, я почувствовал компанию животных. И мне захотелось большего.