— Иди завтра в бухгалтерию, выписывай счет, плати деньги, как все люди… — начал было сторож скрипуче.

Но Павлуня с укором перебил его:

— Завтра поздно будет! Завтра я выпишу, а цветы сейчас, а?

Дед почесал затылок.

— Дата, что ли?

Павлуня кивнул. Сторож, кряхтя, доверил ему ружьецо, велел стоять тут и никого не пускать, а сам направился куда-то в угол теплицы, в заросли. Вернулся оттуда не скоро, торжественно протянул четыре гвоздички — две белые и две красные. Сам стоял в сторонке, любуясь цветами и Павлуниной радостью.

— Давай, что ли, в газетку заверну, чтоб не замерзли.

Дед старательно закутал тонкие, но такие живые, упругие стебли. Потом Павлуня долго упрятывал цветы под ватник, к самому животу, а упрятав, сказал с чувством:

— Спасибо, дядя Силантий!

Дома он прокрался в комнату матери, где безмятежно спали гости, и поставил цветы на стол, в вазочку. Улыбаясь, лежал в темноте, дожидался утра.

Утром, едва успел парень натянуть брюки и рубаху, как к нему вошла, шлепая туфлями, Вика, вставшая сегодня необыкновенно рано. Лохматая, в потрепанном халате, она была похожа на молодую красивую ведьму с гвоздиками в руках.

Нюхая цветы, спросила:

— Ты?

Павлуня смущенно кивнул и закраснелся:

— С днем рождения тебя.

— Да-а? Как узнал?

— Сама ты ведь… Число все спрашивала… Тринадцатое сегодня…

Лицо ее мгновенно преобразилось — стало резким, глаза блеснули, сжались губы.

— Трина-адцатое, — протянула она. — Ну, миленок, погоди…

Вика приказала Павлуне «чертом лететь за водой».