Неповторимый аромат весеннего города! Из женской красоты, дыма машин, пыли, набухших почек, громких детских голосов. В объятиях весны впору сойти с ума от радости жить. Петр достиг ограды Таврического сада, но благоразумно не зашел в него. Там еще было слишком грязно. Он медленно побрел по Кирочной, любуясь знакомыми с детства силуэтами зданий. Прогулки всегда действовали на него умиротворяющее. Ему нравилось занимать ими то время, когда хотелось побыть наедине с собой. Он чувствовал себя уютно в этом городе. Ему приятно было осознавать, что там за Таврическим – необъятное море Невы. За Невой – Петроградская сторона, с ее замысловатой радующей глаз архитектурой, в прибалтийском стиле. Рядом Марсово поле, Инженерный замок, Троице-Сергиева лавра. – Как ни крути, мне выпало жить в уникальном месте. В городе с необычной судьбой. Судьба его – и моя судьба. Не ту, не другую я не знаю до конца. И, наверное, это хорошо. Создается иллюзия обладания вечностью. Я, часто думаю, что ненавижу этот город, за его длинные морозные зимы, грязную осень, короткое ветреное лето. Недолюбливаю холодную сдержанность и зацикленность на себе его жителей. Но он навсегда останется моим родным городом. Только родных можно любить и ненавидеть одновременно. И я люблю и ненавижу серые облезлые подъезды дворов-колодцев, промозглость сумрачного питерского неба, лязг трамваев. Бесконечно дороги мне места, где жил еще ребенком, – Старый Невский и Сувровский. На их фоне, я вспоминаю молодые лица моих родителей… Кольцо Дворцовой площади, Невский проспект, Университетская набережная – они с детства в моей памяти. Поэтому меня, как и других петербуржцев трудно удивить заграничными изысками в градостроительстве. Красота вокруг нас, как и собственная нищета были нашим бытом. Скопление шедевров в нашем городе – было нормой жизни скромных жителей Ленинграда. И только, прожив полжизни и объехав десятки мест, понимаешь, что городов равных Питеру, в мире, – единицы. Даже милой моему сердцу Италии не вызвать во мне такую палитру сильнейших эмоций. И пусть москвичи сколько угодно иронизируют, называя Питер культурной провинцией, им не создать, на своих холмах, и толики духовного пространства, что живет среди этих обветшавших от сырости и смога стен. Конечно, и здесь, стало довольно хамства. Но уповаю на то, что оно не одолеет благородства его людей и дворцов. Живя здесь – преступление быть нечутким к красоте внешней и внутренней. Возвышенный дух просвещенной Европы долетел и до этих, когда-то диких пределов. И он не выветрился. Льщу себя надеждой, что он не улетучится из нас. Петр свернул на Потемкинскую, и все-таки не устоял – зашел в Таврический сад. Отогретая первым теплом земля просыпалась. Воздух напоен ее запахом. В это время года, здесь немноголюдно. Тихий, почти заброшенный парк. Только редкие мальчишки пробегали по аллеям – им все нипочем, да одинокие парочки мелькали за голыми стволами деревьев. Переходя горбатый мостик, Петра привлекла одинокая фигура девушки в черном, накинутом на плечи пальто. Она сидела у самой воды и воспроизводила на листе бумаги расстилающийся пред ней пейзаж. – Безмятежное занятие, – подумал он. Подойду-ка поближе, – у него возникло смутное ощущение, того, что он уже, где-то видел ее. Он приблизился со спины. – А у нее недурно получается. Наверное, художница. Любопытно, какая она из себя сама? – Петра, помимо обычного интереса к женщинам и уважения к искусству, толкало к ней еще и безотчетное чувство, что он знает эту девушку. Он сделал еще несколько шагов. – Ну конечно! Это она! Невероятно!