– Так серьезно?

– Еще как. Я конечно не знаю деталей, но могу себе вообразить. Короче, я нашел ему убежище. Вспомнил нашего старого друга. Вернее, учителя истории и географии у нас в школе. Он сейчас живет далеко отсюда. На Кавказе. Из нашей школы его выжили. Он примет Петра. Пройдет время. Ситуация успокоится, прояснится и Петр вернется, неожиданно для своих врагов.

– А здесь, в Питере ему больше некуда пойти?

– Не знаю. Ему нужно найти место, на которое никто не сможет указать. Здесь, слишком опасно.

– А нас? Нас могут найти? – замерев в испуге, спросила Света мужа.

– Ну, что ты? Нам страшиться нечего. Мы то кому нужны? Одному ему выкрутиться было бы значительно проще, да вот девчонка… Это, конечно, все усложняет. Петя в своем репертуаре. Вечные перипетии.

– Леша, как же ты говоришь, что нам нечего бояться, а сам отказываешься приютить их на жалкие несколько дней? Они, почему-то, должны бежать, бог знает куда. А что если их схватят?

– Кто схватит? Альберт этот – не мэр города. В розыск их не объявят. Наоборот, Петру самому, может быть, стоило бы обратиться в органы или прокуратуру. Глядишь, и действенную помощь нашел бы там.

– А если его, тем временем, найдут? Что же, по-твоему, он зря укрытия ищет?… Свинство. Свинство! Слышишь? Выгнал людей, которые пришли к тебе за помощью…– Света побледнела, к горлу подкатил комок. Волнение мешало ей говорить. – Можешь не отвечать. Я все вижу. Ты боишься и врешь. А ты подумал о том, что может с ними случиться? Что ты будешь чувствовать тогда?… Не хотела бы я иметь такого друга…Можешь врать сколько угодно. Я уже достаточно узнала тебя. О, как же проклинаю я себя за то, что твоя жена! – Глаза ее заблестели слезами.

Алексей ошарашено глядел на нее. Его лицо стало мертвенно бледным. Он впервые услышал такое от его Светы. Надо было что-то сказать, объяснить, переубедить ее, нельзя было оставлять повисшими в воздухе эти обвинения, но слова застряли в горле. Молчание тянулось не долго, в комнату внезапно влетела Ирина Николаевна:

– Не смей! Не смей, дурочка! Что ты говоришь? – ее лицо и глаза были красными от гнева и возмущения. Обоим стало ясно – она слышала весь разговор. – Он – твой муж. Он, прежде всего, думает о нас! О своей семье! Он думал о том, что может случиться с нами! Что ты возомнила о себе, оборванка? Что позволяешь себе? Он трясется над тобой. Дрожит. Любой другой на его месте, да вот хотя бы Петр, давно нашел бы десять других. Он любит тебя, глупая. А ты говоришь ему такое. Где твой стыд? Глаза, где твои? Совесть? Кто еще позаботился бы о нас? – Она приблизилась к долговязому еще не пришедшему в себя сыну, обняла правой рукой, уткнулась головой в его костлявую грудь.