Однако богатство лексической системы Пушкина включается в относительно простые синтаксические структуры, особенно характерные для прозы. «Точность и краткость – вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей – без них блестящие выражения ни к чему не служат», – замечает поэт в наброске «О прозе» (1822), иронически воспроизводя перифразы – наследие карамзинской эпохи – и сразу же переводя их на обычный язык («Читаю отчет какого-нибудь любителя театра – сия юная питомица Талии и Мельпомены, щедро одаренная Апол… боже мой, да поставь – эта молодая хорошая актриса – и продолжай – будь уверен, что никто не заметит твоих выражений, никто спасибо не скажет»).
Такую прозу в «Евгении Онегине» Пушкин называет «почтовой» («Доныне гордый наш язык / К почтовой прозе не привык» – «Евгений Онегин», гл. 3, строфа ХХVI) и дает ее практические примеры в «Повестях Белкина», «Дубровском», «Капитанской дочке». Существительное у Пушкина, как правило, называет предмет, прилагательное (эпитет), обычно одиночное, обозначает его оттенки, глагол передает реальное действие и занимает центральное место в предложении, определяя прозаические структуру и ритм. «Часы пробили первый и второй час утра, – и он услышал дальний стук кареты. Невольное волнение овладело им. Карета подъехала и остановилась. Он услышал стук опускаемой подножки. В доме засуетились» («Пиковая дама», гл. III, 1833).
Итог словесной деятельности Пушкина подвел Н. В. Гоголь: «В нем, как будто в лексиконе, заключилось всё богатство, сила и гибкость нашего языка. Он более всех, он далее раздвинул ему границы и более показал всё его пространство ‹…› Здесь нет красноречия, здесь одна поэзия; никакого наружного блеска, всё просто, всё прилично, всё исполнено внутреннего блеска, который раскрывается не вдруг; всё лаконизм, каким всегда бывает чистая поэзия. Слов немного, но они так точны, что обозначают всё. В каждом слове бездна пространства; каждое слово необъятно, как поэт» («Несколько слов о Пушкине», 1832).
Пушкинская
Пушкинская