Все же Лот-Бородина в «Церкви забытой» пишет главным образом о том, чего у Мережковского нет. Ее рецензия отнюдь не разгромная – автор признает, что нечто в «Иисусе Неизвестном» все-таки есть, – но, к сожалению, слабо прорабатывает открытия Мережковского. По сути, Лот-Бородина отстаивает старый церковный дискурс, который Мережковский стремится как раз разрушить. Происходит это на малой площадке – в односторонней полемике вокруг смысла Крещения. Когда Лот-Бородина называет Крещение Иисуса на Иордане «помазанием Духа», то за этим «помазанием» византийского василевса тянется длинный шлейф архаичных богословских терминов: царь и раб, жертва и суд, спасение и искупление… Это семантическое поле древних рабовладельческих обществ, восточных деспотий, до сего дня определяющее строй сознания члена Церкви, которому – уже самим церковным языком – предписано ощущать себя рабом Божиим. Византийский церковный дискурс будит архаичные пласты сознания современного человека. Могучее орудие, эта семантика при неумелом использовании способна парализовать всякую творческую активность. Против насилия церковного языка, пригибающего человека к земле, и восстали Мережковский, Бердяев, даже и Флоренский, а вслед за ними многие. Так, у Бердяева мы не найдем именования Бога Царем – Бог по преимуществу мыслится Творцом. Мережковский и Гиппиус предприняли радикальнейшую критику церковного дискурса и сознания, что было связано с их яростной борьбой против монархии. В статье «Революция и насилие» (сборник 1908 г. «Царь и революция») Зинаида Гиппиус многословно доказывает, что истинно религиозный порыв присущ не кому-то еще, а народовольцам и террористам-эсерам: безбожники Перовская и Желябов, отказавшиеся целовать при виселице Распятие, ко Христу ближе, чем попы, подносящие казнимым Крест, «подоткнув рясы». Антирелигиозный дискурс, в глазах радикально мыслящих философов Серебряного века, может являть Бога, тогда как дискурс собственно православный остается для практики серых масс и самодержавия…[691]

Но ведь и начинался Серебряный век как критика языка! Когда Шестов и Мережковский объявили Ницше религиозным мыслителем, а вслед за тем святым, – Ницше, которым сам себя позиционировал в качестве антихристианина, – то это было актом абсолютного презрения к старому языковому слову. В первую очередь критике подверглось слово религии, но параллельно происходила ницшеанская по духу переоценка также и моральных ценностей. Шестов в книге 1900 г. «Добро в учении гр. Толстого и Ф. Нитше» обосновывает недолжный характер прежней идеи добра, а в труде 1902 г. «Достоевский и Нитше» предпринимает оправдание зла. Именно Шестов был среди мыслителей Серебряного века пионером самой радикальной критики понятийного языка. И отныне каждый философ оказался вправе разрабатывать собственную систему «богословских» понятий. Ницше на место новоевропейского Бога водрузил статуи Диониса и Аполлона; на роль кумира в его воззрении претендовал и химерический Заратустра. Также и наш Серебряный век на словах чтил Христа, но… видели Его с тирсом в руках, в пиршественном «белом венчике из роз», а то и легконогим, на манер Заратустры, плясуном… Крайние платоники, русские символисты реальными считали плоды своих «аполлинийских снов», а эстетизировав оргийное исступление (особенно далеко здесь продвинулся Вяч. Иванов), за идеал красоты признали то, что еще вчера почитали за языческую мерзость… Серебряный век был попыткой глубочайших из революций – революцией духа, сознания, языка. В таком аспекте эта эпоха еще не была осмыслена.