— На, молодой. Втыкни.

Пашка сделал.

Тотчас же развернулись и направились к берегу.

Ветер усиливался, налетал с подсвистами и завывами, волна, сердито обжимая борта, делалась шире, выше, круче. Вокруг сплошь грязно-серая пена по гребням. Навалились сырые тяжелые сумерки.

Два часа их покачивало изрядно, но, к удивлению, Иван чувствовал себя прилично. Рыбаки пребывали в молчании, закутавшись в куртки и стянув на глаза капюшоны.

— Уже шторм? — несколько разочарованно спросил Ржагин.

Евдокимыч не понял — он думал о своем.

— Прет, чтоб ему.

Подошли.

Николай отыскал сравнительно тихую бухту, и они, не дойдя до берега метров сто, бросили якорь...

— Светает, Коля, — теребил Перелюба. — Слышь?

— А?.. Уже?

— Скидывай ноги-то. Решать надо.

— Что там?

— Худо, Коля. Еще и Бугульма терзать взялась.

— Иди ты?

Азиков мгновенно сел и обулся. Приподнялся и Ржагин, с потяготой, свесив голову с верхней полки.

— Спи, земеля.

— Почему?