— Ох, командир. Не это сейчас главное.

— Правильно. — Азиков хлопнул Ивана по плечу. — Ты везучий. И я везучий. Не пропадем.

Невольно пригнувшись под волной, шедшей над ними внахлест, Ржагин спел:

— Помирать нам рановато, есть у нас еще дома дела!

— Трепло! — смеялся Азиков. — Смотри лучше. Если флаг не сбило, скоро наткнемся.

Бот стонал и скрипел под напором волны и ветра. Шлепки и удары, достававшиеся трудолюбивому и бесстрашному судну, они, будучи в рубке, ощущали вживе, словно и им доставалось. Ритм у них был один. Когда летели с горы вниз, непроизвольно напрягались, уперевшись ногами в искосившуюся перегородку, с сильным отклоном, едва не касаясь задней стенки рубки, бригадир теснее сжимал поворотное колесо, а Ржагин цеплялся двумя руками за поручень; когда же тянули в подъем, круто клонились вперед, почти прижимаясь к лобовому стеклу, Бот брал горки трудно, на макушке волны у него начиналась одышка, он бумкал, охал, выстреливал кашлем. Ржагин забеспокоился, выдержит ли, не заглохнет ли — все-таки сила в этой стихии сокрушительная.

— Не впервой штормяга, капитан?

— На этом — первый. А вообще-то не раз.

— Ботам не разрешается?

— Инструкция!

— Я так и думал.

— Хочешь, как Гаврила?

— Поздновато, не догребу, — и закричал, что есть мочи: — Есть упоение в бою и бездны мрачной на краю!

— Хха-а! Что я говорил? — бригадир суматошно затряс Ивана. — Смотри, улыба! Вот он!

Сверху, с перелома, Ржагин увидел метрах в тридцати чуть справа по борту качающийся на волнах привалившийся штырь, замотанный в промокшее и драное полотнище флага.

— Ты кудесник, бригадир! Факир и колдун!

— Предупреди бездельников. И оставайся внизу — справимся.

— Нет. Устал быть зрителем. Не хочу.

— Без сигнала пусть не выходят. Чтоб приготовились — свистну.

Держась за стены, Иван спустился в кубрик. Здесь, без света, в темноте, когда глазам нет простора и они упираются в стены, переносить качку было сложнее. Говорить ничего не потребовалось — увидев Ивана, они все поняли. Перелюба поторапливал Пашку: