Когда рыба стала попадаться с икрой, меню изменилось, они теперь трижды в день уминали редкий деликатес, как кашу, черпая ложками из крутолобого стирального таза.

Если в поведении рыбаков чувствовалось, что близок конец навигации, то Ржагин попросту притомился, устал. Он обрюзг, обдряп и отяжелел. Как-то нечаянно глянув на себя в осколок зеркала, обомлел — взятые румянцем щеки лоснились и круглились, глаза, хотя и по-прежнему неглупые, однако оплывшие, кепочки век стянуты книзу и от былой волоокости вот-вот не останется и следа; проклюнулся и зловеще назрел, как киста, второй подбородок, шея раздалась, брови потемнели и закустились, как у чванливых чиновников, даже волосы на голове сделались толстыми, жирными.

Амба, решил Иван, так недолго и до греха, еще неделю здешней курортной жизни, и неродная мама меня не узнает.

— Адмирал, — сказал Азикову. — По-моему, вы дальше и без меня справитесь. Поболтался под ногами, хватит. Пора и честь знать.

— Надоело?

— Все икра да икра. Никакого разнообразия.

— Что ж, птица ты вольная. Проводим.

— Пусть только никто не обижается.

— И ты, улыба. Я ведь зарплату тебе так и не выбил.

— Жаль. Я бы пожертвовал ее детскому саду.

— Завтра в час самолет.

— Ясненько.

В последний замет бригадир доверил Ивану управление ботом — и когда клали сеть в море, и когда выбирали.

Поутру, прибыв в Хужир, сдали для отвода глаз килограммов сто пятьдесят, набили мешок Ивану «на отъезд» и по сумке снесли женам.

Вернулись на мол часам к одиннадцати — проводить.

Евдокимыч подарил старинный портсигар, Перелюба трубку. Пашка крапленые, с секретом карты — чтоб разбогател, сказал, обгребывая московских миллионеров. А Николай сверкающую, с рубиновой ручкой финку в ножнах из оленьей кожи.

— Чтоб посадили, да, Коля?

— Ты ж не был?

— Бог миловал.

— В жизни, земеля, все надо попробовать.