— Вы что же, носили меня, как покойника? В шторм?

— Ефиму спасибо скажи. Брыкучий ты — страсть. Если б не он, загорать бы тебе на дне.

— Спасибо, Ефим Иваныч... И что в итоге? Со щитом? Или погорели, как шведы?

— Вон с сетями что наворочало.

Однако видно было, что они довольны уловом. Очень довольны.

— А я так думаю, товарищи. Не в рыбе счастье. Порезвились, и то хлеб. Так сказать, проверка на вшивость. Все-таки, как ни крути, а мы теперь закаленные. У нас теперь неучтенного капитала — куча.

— Жуй, закаленный.

— Ба-а-а! — воскликнул Ржагин. — Оглянитесь, братцы. Посмотрите, какой редкий гость к нам пожаловал.

По тропинке, вьющейся между бокастых береговых холмов, деловито спускался Гаврила Нилыч, нагруженный рюкзаком и сумкой.

Евдокимыч, прищурившись, покачал головой. А Перелюба, коротко глянув, казалось, нисколько не удивился и продолжал вязать.

Подойдя, Гаврила Нилыч скинул рюкзак возле костра и склонился над сумкой. Намеренно не поздоровался, словно и не расставались. Как ни в чем не бывало стал сумку опорожнять.

— Хлеба свежего. Ситник. Тушенки, а то надоело — уха да уха, супчику сварю, картошки прихватил, раза на два. Или пожарим, с лучком. Да на постном масле. Не хуже, чем дома, заживем.

Евдокимыч следил за ним онемело.

А у Ивана свербило.

— Кормилец вы наш, — сказал, обдирая жареного омуля. — Неужели я и это проспал?

— Ты, милый, закусывай, закусывай, — парировал Гаврила Нилыч, не поднимая головы.

— Но простите. Разве вы не уплыли?

— Хошь, хлеба свежего отрежу?

— Отрежьте себе.

— Конфеты есть. Подушечки.