А силы оставляли меня с каждым днём всё больше и больше. Я прямо чувствовала, как из меня уходят последние остатки здоровья и терпения. И однажды случилось страшное.

Была суббота. Ольдрих вернулся домой на выходные. Его встретила тёща. Я прилегла в спальне и задремала. Ольдрих вошёл в комнату с недовольным видом. Я вздрогнула и проснулась. Лежу, не могу разогнать дремоту, сосредоточиться. Он что-то говорит мне, а я не слышу его. Хочу подняться, и не могу. Пытаюсь сказать ему, что со мной, а язык не слушается меня, только беззвучно шевелю губами.

Помню, что мне ужасно страшно оттого, что я лежу, как колода, и не могу ни пошевелиться, ни сказать ничего, и его не слышу. У меня из глаз текут слёзы, а он продолжает что-то говорить. А рядом стоит его тёща и кивает головой. И всё. Полный мрак и темнота. Я ничего не чувствую, ничего не вижу и не слышу. Я ощущаю только страх, леденящий ужас. Пытаюсь крикнуть, чтобы кто-нибудь разбудил меня, вырвал из тьмы, но не могу издать ни единого звука. И это длится бесконечно, мучительно долго. Сознание путается, одолевают видения и воспоминания, какие-то обрывки, отдельные картинки из жизни, как вспышки, и опять непроглядная тьма.

Наконец, мой слух начал улавливать какой-то звук, как будто бы издалека, монотонный, тревожный, но вместе с тем уже не пугающий, а наоборот, знакомый звук. Я силилась напрячь свой почти уже уснувший мозг, сосредоточить его на этом звуке, чтобы, наконец, уловить и расслышать. Это получалось с трудом, звук то и дело куда-то уплывал. Но я не сдавалась. Я как будто чувствовала, что это мой последний шанс, что, если я сейчас отпущу этот звук, то он уплывёт и растворится навсегда, и я уже не проснусь.

В какой-то момент мне показалось, что я его больше не слышу. Тогда я сделала над собой неимоверное усилие, отчего зашумело в ушах, как при головокружении. И когда шелест и шум в моей голове улеглись, я услышала детский голос. Он жалобно и тревожно звал: «Мама».

Я открыла глаза и увидела испуганные личики своих детей. В тот же миг испуг и тревога на их лицах сменились радостью, и Ола закричал:

– Папа, скорее, мама открыла глаза!

В следующую минуту появилось лицо Ольдриха, осунувшееся, исхудавшее и измученное тревогой. На нём не осталось и следа от гнева, недовольства и раздражения. Глаза его молили о прощении.

– Раечка, слава богу, ты очнулась. – Он опустился перед кроватью на колени, целовал мои руки и плакал. – Милая моя, любимая, прости меня. Я виноват перед тобой, очень виноват. Прости.

Я плакала вместе с ним, но оттого, что не чувствовала его прикосновений, вообще ничего не чувствовала. Моё тело разбил полный паралич. Я могла только видеть и слышать. И всё.