Потом уже, через время, я узнала все подробности случившегося. В глубоком обмороке, почти без жизни, я пролежала две недели. Когда это случилось, Ольда-младший прогнал бабку.

– Бабушка, уезжай, – сказал он строго, – и больше к нам не приезжай. Из-за тебя мама болеет.

– Какая она тебе мама? – попыталась возразить та.

Но Ольда перебил её:

– Она – наша мама. А ты её обижаешь. Уходи!

Затем он всё в подробностях рассказал отцу, и тот, наконец, понял, что на самом деле здесь происходило все эти три года, в каком аду я жила. Его гневу и отчаянию не было предела. Он целыми днями сидел возле меня и просил прощения. Но я его не слышала. К тому же доктор, который каждый день приходил ко мне, сказал Ольдриху, что такие слова могут ещё больше потревожить меня, и уж точно не помогут мне прийти в себя. Он посоветовал просто разговаривать со мной, и Ольде, и детям. Именно детские голоса и их зов «Мама, мама» я услыхала и смогла различить. Именно детский зов вернул меня к жизни.

И потом, когда я лежала, как колода, полностью парализованная и молчаливая, словно немая, они ухаживали за мной вместе с Иветтой. Целый месяц, что я потом ещё лежала, они выхаживали меня, кормили, поили, были всегда рядом. Усаживали меня на постели, расчёсывали волосы, умывали лицо, растирали мне кожу на руках и ногах, чтоб разогнать застоявшуюся кровь. Мне так хотелось обнять и поцеловать их, но я по-прежнему не могла пошевелиться. И только слёзы нескончаемыми потоками лились из моих глаз, но и их горячую солёность я не могла ощутить.

Верочка плакала вместе со мной, а пятилетний Вена старался держать слёзы, хмурился и насупливался, чтобы не заплакать. Старший брат сказал ему, что маму их слёзы расстраивают. И Вена держался изо всех своих силёнок.

Наконец, наступил тот день, когда в моё тело полностью вернулась жизнь. Первыми я ощутила свои руки, чуть позже ноги, затем почувствовала всё своё тело целиком. И, хотя я всё ещё не владела языком, а тело моё весьма ослабло и «раскисло» за долгое время болезней и неподвижности, и впереди ещё предстояло много работы, прежде чем я смогла полноценно двигаться и разговаривать – всё равно, это был самый счастливый день в моей жизни и в жизни нашей семьи. Каково было удивление и счастье Ольды, когда, приехав домой на выходные, он застал меня сидящей во дворе на скамейке. Он чуть не танцевал от радости.

Ольда переменился за это время, повернулся на 180 градусов в сравнении с тем, каким был. Это снова был любящий и внимательный Ольда, заботливый, добрый и весёлый, как в самом начале нашего знакомства. Окружённая любовью и заботой мужа и детей, окрылённая надеждой, я быстро шла на поправку и восстанавливалась. Со временем я даже стала прибавлять в весе. Речь вскоре тоже полностью восстановилась, и я смогла всем сказать, как сильно их люблю, и как я счастлива, что они у меня есть – и Ольда, и дети, и Иветта. Она стала практически членом нашей семьи, и мы уже не отделяли её от себя. Я считала её своей названной сестрой и ангелом-хранителем.