– Нельзя же просто бросить его в воду.

Директор поднялся на ноги.

– Нелл, давайте будем прагматичны. – Он возвышался надо мной, уставившись здоровым глазом в пол. – Это не первые похороны в Портмантле – люди болеют, и, если они отказываются обращаться в больницу, мы не всегда можем им помочь. Есть правила. – Он снова обратился к Ардаку: – Yaşlı adamdan yardım al[47]. – Затем отряхнул руки и сказал: – Мне надо сделать несколько звонков. Прошу меня извинить.

– Вы свяжетесь с его спонсором? – Мой голос звучал совсем слабо. – Надо сообщить его родным.

Директор сделал глубокий вдох.

– Не уверен, что это кому-то пойдет на пользу.

– Конечно, пойдет.

– Вы же не предлагаете нам как ни в чем не бывало вернуться к обычной жизни? – сказал Куикмен.

Директор повесил сумку на плечо.

– Я знаю, вы двое сдружились с мальчиком. Но что, по-вашему, произойдет, если я расскажу обо всем его спонсору? Это неминуемо приведет к утечке информации – мы не можем контролировать слова и поступки спонсоров, – и в наши ворота будут стучаться тысячи людей с расспросами. Мы закроемся еще до конца сезона. Простите, но я не подвергну Прибежище такой опасности ни ради Фуллертона, ни ради кого-то еще.

Во взгляде Куикмена читалось изумление, даже брезгливость – казалось, он разозлился не меньше моего.

– И что вы предлагаете делать, сэр? – спросил он.

– Следовать правилам. Иначе никак.

– Bunin için ekstra ödeme gerekir beyefendi[48], – сказал Ардак, остановившись в дверях.

Директор многозначительно посмотрел на него и кивнул. Затем, прошаркав к нам, умиротворяюще заговорил:

– Никто не хотел, чтобы все так вышло. Но мы должны быть готовы к любым происшествиям. Вы знали, чем рискуете, когда сюда ехали.

И вот под конец этого злосчастного дня мальчика швырнули в море, как рыбьи потроха, а у меня осталось лишь мертвящее чувство в груди, стыд, который, казалось, никогда не пройдет. Похоронная речь директора была насквозь фальшивой. Уж лучше бы слово предоставили мне, но что бы я сказала? Не считая парочки подробностей, которыми мальчик со мной поделился, – о повторяющихся снах, о японских иероглифах, о том, как он слушал пластинки у дедушки, – я ничего не знала о его жизни. А он не заслуживал, чтобы о нем говорили в полутонах.

Небо, весь день хмурое, все больше темнело. Я взяла Мак под руку, и она увела меня с утеса. Над кронами деревьев показался особняк; какой уродливой серой громадиной, какой грязной помойкой смотрелся он под дождем. Назар промчалась мимо и скрылась в кустах.