Откинувшись на спинку дивана, он положил ногу на ногу. Я постаралась придать себе невозмутимый вид.

– Я даже не знала, что у вас есть телефон.

– Нелл, прошу вас. Вы не раз бывали в этом кабинете. Вы его видели. Вы его слышали. Я упоминал о нем. Этот разговор и так весьма неловкий, не будем все усложнять. – Он взглянул на собаку и слегка нахмурился. Она не двинулась с места. – Я связался с телефонной компанией. Мне пришлют список всех исходящих звонков. Разумеется, на это уйдет время, но завтра список будет у меня. И если я узнаю, что вы пользовались этой линией и сообщили кому-то о нашем местоположении… Это будет считаться серьезным нарушением, весьма серьезным.

– Серьезным нарушением чего?

Он сверкнул глазами.

– Фундаментальных принципов Портмантла. Нашего кодекса чести. Права на анонимность каждого художника, который живет или когда-либо жил под этой крышей. Уверяю вас, попечители так этого не оставят.

Меня охватила та же холодная беспомощность, какую я почувствовала в художественной школе, когда от меня потребовали обосновать перед членами правления, почему я выбрала для полотна “Просители” такой “профанный” сюжет. Я не уступила тогда, не уступлю и теперь.

– Что ж, посмотрим, что покажут записи. Поверьте, я не разговаривала ни с единой душой.

Чисто технически так и было: я попала на автоответчик.

– Какая досада… Я так надеялся, что вы не станете гнуть эту линию, – сказал директор, закинув руку на спинку дивана. – Вне зависимости от того, что покажут записи, вы все равно нарушили правила, вломившись в мой кабинет. Поэтому я вижу для вас только два варианта развития событий. Первый: вы остаетесь с нами, работаете, возвращаетесь в привычную колею. Стараетесь примириться с трагедией и обрести то чувство цели, за которым сюда приехали. Все как прежде.

Он помедлил, чтобы я осознала, сколь прискорбно мое положение. Я не верила ни единому его слову.

– В случае вашего отказа я буду вынужден принять более строгие меры.

И снова он сделал паузу, будто ожидая ответа. Я скрестила руки на груди.

– Это означает, что вас проводят за ворота без документов, – пояснил он. – Вам не помогут вернуться на родину и не окажут покровительства. Все ваши работы останутся у нас, и вы лишитесь любой защиты, какую вам предоставили бы в иных обстоятельствах. Мы полностью отречемся от вас. И кто знает? Быть может, вас арестуют за вторжение в частные владения. У нас есть хорошие друзья в местной полиции. Насколько я понимаю, здесь с этим строго. Я достаточно ясно выражаюсь?

Он потянулся за стаканом и сделал глоток. Взяв себя в руки, я ответила: