А потом я увидел нечто, отчего мне пришлось зажмуриться. Мой отец и его грациозная партнерша, кружась в танце, переместились в укромный уголок под тенистую сень алых орхидей и там стали обниматься и целоваться. Я был поражен, я был разгневан! Я побежал к себе в спальню, прыгнул в кровать и накрылся с головой. На что эта старая женщина сдалась моему симпатичному молодому отцу? И почему все эти люди не расходятся по домам и мешают Санта-Клаусу прилететь ко мне? Я много часов пролежал без сна и прислушивался, не ушли ли они; а когда отец распрощался с последними гостями и я услышал, как он поднялся по лестнице и приоткрыл мою дверь, я притворился спящим.

Но последующие события так и не дали мне заснуть в ту ночь. Сначала это был торопливый топот отцовских ног: шумно дыша, он несколько раз взбегал вверх, а потом сбегал вниз по лестнице. Мне приспичило узнать, что он задумал. Поэтому я спрятался на балконе среди веток бугенвиллеи. Отсюда отлично была видна вся гостиная, и рождественская елка, и камин, где все еще тлел огонь. А главное, я видел отца. Он ползал под елкой, складывая пирамиду из свертков. Свертки были завернуты в оберточную бумагу — алую, красную, золотую, белую и синюю — и шуршали, когда он их передвигал. У меня закружилась голова, потому что увиденное заставило меня взглянуть на вещи по-иному. Если это мои подарки, тогда совершенно ясно, что они не были заказаны Господом и не были доставлены Санта-Клаусом. Нет, это были подарки, купленные и завернутые в шуршащую бумагу отцом. А значит, мой мерзкий кузен Билли Боб и все прочие мерзкие дети вроде него не врали, когда издевались надо мной и говорили, что никакого Санта-Клауса нет. Но больше всего меня угнетала вот какая мысль: знала ли правду Сук, врала ли она мне? Нет, Сук не могла мне врать. Она верила. Именно так — ведь, хотя ей было шестьдесят с хвостиком, в каком-то отношении она была таким же ребенком, как я.

Я дождался, когда отец закончил свои приготовления и задул оставшиеся свечи. Потом подождал еще, пока он, по моему разумению, не лег и не заснул. Только тогда я тихонько спустился вниз и вошел в гостиную, где еще витал аромат гардений и гаванских сигар.

Я сел и задумался. Вот теперь-то я смогу рассказать Сук всю правду. Меня распирало от гнева, от злой жажды мщения, мишенью которого отнюдь не был мой отец, хотя потом именно он и стал его жертвой.

На рассвете я изучил все наклейки на свертках с подарками. На всех было написано: «Для Бадди». Кроме одной — «Для Эванджелины». Эванджелиной звали старую негритянку, которая весила килограммов сто тридцать и целый день хлестала кока-колу; она работала у отца экономкой и еще была ему вроде матери. Я решил развернуть подарки — ведь настало утро Рождества, я проснулся, так почему бы не посмотреть? Не буду утомлять вас описанием того, что я обнаружил: какие-то рубашки, свитеры и всякую такую ерунду. Мне понравился единственный подарок — классный пистолет, стрелявший пистонами. Уже не знаю почему, но я подумал, как было бы здорово разбудить отца выстрелами из этого пистолета. Что я и сделал. Бах! Бах! Бах! Он выскочил из своей спальни с выпученными глазами. Бах! Бах! Бах!