— Бадди! Какого черта ты делаешь?
— Прекрати!
Я засмеялся:
— Посмотри, папа! Ты только посмотри, какие чудесные подарки мне принес Санта-Клаус!
Успокоившись, он вошел в гостиную и обнял меня:
— Тебе понравились подарки Санта-Клауса?
Я улыбнулся ему. Он улыбнулся мне. Это было чудесное мгновение взаимной нежности. А потом я все испортил, когда сказал:
— Понравились. А что
Его улыбка растаяла. Глаза подозрительно сощурились — сразу было видно: он решил, будто я над ним издеваюсь. Потом отец покраснел как рак, словно ему стало стыдно от собственных мыслей. Он погладил меня по голове, кашлянул и пробормотал:
— Ну, я решил, что ты сам себе что-нибудь выберешь. У тебя есть на примете что-нибудь конкретное?
Я спросил, помнит ли он аэроплан, который мы видели в игрушечном магазине на Канал-стрит. Он помрачнел. Ну конечно, он помнил и тот аэроплан, и сколько он стоит. Тем не менее на следующее утро я уже сидел в этом аэроплане и представлял, как взлетаю на нем к облакам, пока мой отец выписывал чек, на радость счастливому продавцу. Потом у нас разгорелся спор о том, как поступить с аэропланом: отец хотел оформить доставку в Алабаму, но я был непреклонен — и настоял, что возьму аэроплан с собой в автобус, который отправлялся в два часа дня. Продавец все уладил, позвонив в автобусную компанию, и там нас заверили, что аэроплан легко поместится в багажном отделении.
Но мое освобождение от Нового Орлеана еще не наступило. Всему виной была большая серебряная фляжка самогона; уж не знаю, из-за моего ли отъезда или еще почему, во всяком случае, отец то и дело к ней прикладывался, и, когда мы уже ехали на такси на автобусный вокзал, он сильно меня напугал, крепко схватив за запястье и захрипев на ухо:
— Я тебя не отпущу! Я не могу позволить тебе жить с этой дурацкой семьей в старом дурацком доме. Ты только посмотри, в кого они тебя превратили! Тебе уже шесть лет, почти семь, а ты мелешь эту чушь про Санта-Клауса. Это они виноваты! Все эти полоумные старые девы, с их вязанием да с Библией, и эти дядьки-пьяницы! Послушай меня, Бадди! Бога нет! И Санта-Клауса никакого нет! — Он до боли сжал мне запястье. — Иногда… о господи… я думаю, что мы с твоей мамой, мы оба, должны покончить с собой за то, что позволили всему этому произойти… — (Но он так и не покончил с собой, в отличие от моей матери, которая тридцать лет назад наглоталась секонала.) — Поцелуй меня! Прошу тебя! Прошу! Поцелуй меня! Скажи папе, что ты его любишь!