Озабоченного взгляда как не бывало: она попыталась, потерпела неудачу и двинулась дальше. Теперь ее лицо застыло в маске изумленной невинности.

— Питер, я не понимаю, о чем ты говоришь, — она плавно качает головой, но не прерывает зрительного контакта. — Да, я лгала. Я признаю это. Я работаю на правительство, и это значит, что иногда мне приходится лгать, даже вам. Но я никогда, никогда не сделала бы вам ничего плохого. Я знаю, что тебе страшно. Я все понимаю, дорогой. Но то, как ты мужественно с этим борешься, и чего ты достиг перед лицом своих страхов… я ужасно горжусь тобой.

Ну, это, по крайней мере, правда. Она мной гордится. В памяти всплывает слово, которым она меня описала, и я произношу вслух.

— Я экстраординарный.

— Вот именно, — убежденно говорит она. — Так и есть.

И только тогда я действительно понимаю, что в ее глазах это оправдывает ее поступок. Мама не представляла себе ничего хуже посредственности.

Я помню, как стоял в ее кабинете два с половиной года назад, напившись в первый и единственный раз в своей жизни, и мама показывала мне заметки о необычных способностях экзотических животных — ядовитом осьминоге, доисторической мухе с крыльями, а я развлекал ее арифметикой.

Они — реакция на угрозу окружающей среды, Питер. И это тоже.

Каждым атомом своего существа она верит, что сделала мне подарок.

— Я не хочу быть экстраординарным. Я просто хочу перестать постоянно бояться.

Она пожимает плечами.

— Этого никто не волен выбирать, Пит.

Я не могу глотать, не могу дышать. Я так зол.

— Это больно, ты понимаешь? — завываю я. — Понимаешь, что то, каким ты меня сделала, мучит меня каждый день?

Она выглядит удивленной.

— Я не понимаю, о чем ты. Я бы никогда не причинила тебе вреда. Я люблю тебя, ты мой сын.

— Ты любишь меня, — глухо повторяю я. — Я твоя работа.

Уголок ее губ дергается, словно треснула маска, но я не могу истолковать это выражение. Не могу читать ее мысли. И, наверное, никогда не мог.