Всего их одиннадцать, включая убитых, и это число беспокоит меня, но я не могу понять почему. Мы подходим к одному из них, который кажется чуть целее, чем остальные, бритоголовому молодому человеку, забившемуся в угол и свесившему подбородок на грудь. Если не считать кровавой царапины на щеке, могло бы показаться, что он спит.

— Давай возьмем его, — говорит Бел. — У него даже нет сотрясения мозга. Я его придушивала каждые две минуты. Его сетчатка поможет нам пройти через дверь.

Мы поднимаем его за подмышки, и его голова опасно болтается. «Одиннадцать», — думаю я. Что не так с этим числом? И тут я понимаю — я вижу вспышку красных листьев и зеленую форму фельдшера. Одиннадцать не делится на четыре, а агенты 57, которых я видел на операциях, всегда работали в группах по четыре человека.

— Бел, ты уверена, что всех…

БАБАХ!

Я падаю раньше, чем слышу выстрел. Горячая жидкость просачивается сквозь рубашку, но боли нет. Моя первая реакция — облегчение. Я закрываю глаза и сквозь веки вижу школьную крышу. «Наконец-то получилось», — думаю я.

Но у меня крови нет.

Это Бел. О господи, это же Бел. Она падает и тянет меня за собой. У нее остекленевшие глаза, дыхание перехватывает от боли, но она все равно прижимает меня к стене. Она вскидывает бритоголового мужчину за плечо, помещая его между нами и линией огня. Тот вздрагивает в такт еще трем выстрелам.

БАБАХ. БАБАХ. БАБАХ.

Запах крови в воздухе сгущается. С каждым вдохом я как будто делаю глоток крови, и меня чуть не тошнит. Над нашей человеческой баррикадой я вижу фигуру, ныряющую обратно в боковой туннель. Я вижу ее лишь мельком, но этого достаточно. Рита.

26, 17, 448,0,3337, 9, 1 миллиард, Пи, треугольники, косинусы, интегралы. Моя голова полна математической шрапнели, мои мысли разбиты выстрелами. Чувство, что сердце вот-вот вырвется из груди. Я едва слышу крик Бел.

— ПИТТИ!

Извиваясь, она выползает из-под громады бритоголового агента, и я с трудом поднимаюсь на ноги, думая только об одном: выплеснуть весь свой чистый, калечащий страх на лицо, руки, голос и швырнуть его в моего врага. Этого будет достаточно для разрыва сердца, достаточно, чтобы убить. Я — оружие. Они сделали меня таким, и теперь пусть расхлебывают.

Я кричу, пронзительно, и стучу зубами. Мой крик заполняет туннель, и я представляю, как мой страх следует за ним, невидимый и ядовитый, как нервно-паралитический газ. Рита выходит из укрытия, и наши взгляды встречаются поверх ствола ее пистолета.

«Подавись, мерзкая манипуляторша», — думаю я.

Она даже не моргает, прежде чем выстрелить. Я снова падаю, но на этот раз в меня попадают. В правом плече рвущее, жгучее ощущение, как будто кто-то прижал к ключице автомобильную зажигалку. От моего крика зубы сотрясаются до самых корней. Моя спина касается пола. Белла смотрит на меня сверху вниз, и только когда слезы высыхают, я вижу ее облегчение.