Вокруг фигуры Майкла в дверном проеме будто бы поднимается вихрь, с каждым словом его голос звучит все громче. И этот вихрь подхватывает меня, застывшую на развилке меж двух судеб.

Кивнув, я спускаюсь с Майклом по лестнице и выхожу из дома. Он чуть ли не бросается под колеса черному такси, и спустя несколько минут мы уже петляем по улочкам, следуя на север, огибаем зеленые поляны Риджентс-парка, пробираемся мимо Юстонского вокзала и уворачиваемся от суеты вокруг Кэмденского рынка.

Такси останавливается перед большим домом в викторианском стиле – огромном, но явно знававшем лучшие времена. По некоторым признакам легко заключить, что теперь в этом доме несколько квартир – во дворе мусорные баки, на стене у двери таблички с именами жильцов и кнопки звонков, на узкой подъездной дорожке теснятся припаркованные автомобили.

Нас занесло в не самый обычный район города – здесь и бывшие особняки, переделанные в многоквартирные дома, и небольшие домики на одну семью, а на углу гордо возвышается старомодный паб «Клубничка».

Майкл стремится вперед, к ему лишь известной цели, тянет меня за руку по стертым каменным ступеням к двери бывшего особняка. Похоже, он боится, что я передумаю.

Как только он нажимает на одну из кнопок, нас тут же впускают. В вестибюле горит свет, вдоль белых стен выстроились почтовые ящики, парочка велосипедов и большой мешок для мусора, наполненный потрепанными мягкими игрушками. Печально повисшие кроличьи уши наводят тоску.

Майкл ведет меня вверх по лестнице, и на площадке первого этажа мы встречаем Белинду. Улыбнувшись и подмигнув в знак приветствия, она открывает перед нами дверь в квартиру.

Гостиная невелика, однако потолок высокий, а из окон открывается вид на тихую улочку и ряд домиков. Комната роскошно отделана в нежных оттенках фуксии и лилового, на окнах алые бархатные портьеры, дополняет обстановку экстравагантная кушетка с черно-белой обивкой, напоминающей шкуру зебры. Стены увешаны фотографиями в позолоченных рамках – на всех изображена миниатюрная темноволосая женщина в самых необычных местах. На одной из них, сделанной, наверное, в тридцатые годы прошлого века, она, в летных очках и кожаной куртке, стоит возле небольшого самолета, рядом с пропеллером, похожая на Амелию Эрхарт. На другой – сидит на верблюде посреди пустыни. А вот она в горах, катается на лыжах. И стоит в бальном платье с бокалом шампанского у подножия Эйфелевой башни.

На черно-белой кушетке восседает тщедушная женщина. На вид ей не меньше ста лет, кожа высушена, как у тех, кто много времени проводит под открытым небом. Волосы – чистое серебро, подстрижены коротко, как у Одри Хепберн, одета она в зеленый спортивный костюм «Адидас» и ярко-розовые кроссовки. Женщина улыбается мне так живо, таким задором сияют ее карие глаза, что сомнений не остается – на фотографиях именно она.