Впереди мерцает неоновая вывеска, и Майкл, еще раз сверившись с телефоном, сообщает, что нам туда. И мы идем в тишине, ощущая внутреннее напряжение, ведь наши поиски могут вот-вот окончиться!

Вывеска, которая то зажигается, то гаснет в темноте, вовсе не название бара, ни «У Манигана», ни «У Ханигана», в сущности, это даже не бар. Это ресторан ливанской кухни.

Майкл снова сверяется с записями и картой на экране телефона. Он оглядывает здание, бросает взгляд внутрь небольшого зала, где за столами и у стойки полно посетителей.

Потом оглядывает второй этаж над рестораном, где раньше Джо снимал квартиру-студию. И наконец переводит взгляд на стены по соседству, кое-где забитые деревянными щитами, расписанными граффити.

Каменные стены, не спрятанные под щитами, покрыты чем-то вроде сажи, окна на втором этаже и выше – мрачные пустые дыры, черные, будто слепые глаза.

Посреди запустения, там, где раньше была дверь, виднеются остатки вывески – на которой еще можно разобрать несколько букв: «М» в начале, потом «а» и в самом конце половину другой «а». Остальные не сохранились – краска облупилась, доска почти сгнила. Совсем рядом сияет огнями ливанский ресторан, а здесь царит смерть. Смерть и запустение.

Мы втроем застываем на месте, не сводя глаз с черных стен, глубоко задумавшись – каждый пытается осознать последствия этого зрелища.

– Похоже, здесь был пожар, – наконец произносит Белинда, озвучивая мои мысли.

На кирпичах следы огня, кое-где на месте оконных рам пробивается трава, покачиваясь над обгоревшей древесиной.

Случившееся здесь вообразить нетрудно: пламя лизало стены, слышался треск дерева, надувалась пузырями краска, можно даже ощутить жар на лице, почувствовать ужас застигнутых огнем внутри и пытавшихся выбраться на улицу.

Колени у меня дрожат, сердце бьется быстрее, и я хватаю Белинду за руку. Мне надо за что-то ухватиться. Убедиться в реальности происходящего. Прийти в себя и не терять головы, не позволить воображению унести меня в прошлое, к другой темной ночи, когда я оказалась зажата в горящей машине и рвалась, выворачивая суставы, к умирающей на заднем сиденье дочери.

Сжав мне руку, Белинда что-то успокаивающе бормочет и силой разворачивает меня в сторону от сгоревшего здания, и я смотрю на нее, а не на зияющую рану, где когда-то был паб, в котором работал Джо.

– Все в порядке, – говорит она, отводя с моего лица волосы, – это просто старый дом, ничего страшного. Это не Джо. Мы не знаем, что с ним случилось.

Я киваю. Пусть Белинда считает, что я тревожусь из-за Джо, отчасти так и есть, но в остальном – я слишком ясно вспомнила ту ночь. Я дышу, считаю про себя и с такой силой сдавливаю ее пальцы, что Белинда морщится от боли.