Тем не менее если власти и могли себе позволить закрыть глаза на абсентеизм, то только потому, что законы против католических рекузантов реализовывались в соответствии с политическими рисками. И Тайный совет, и большинство в парламенте рассматривали карательные законы как необходимую часть государственной безопасности. Однако светским католикам редко угрожала опасность, если они открыто не заявляли о своей верности папе римскому: англиканство пришлось создавать на волне господствующего в 1559 году мнения – елизаветинская церковь почти два десятка лет была «верблюдом», в ней около 40 % викариев были поставлены на приходы до 1559 года[695]. Поэтому характер рекузантства определялся подчинением Риму, а также сильной привязанностью к таинствам и старой литургии, на которую в ограниченной степени заявляла свои права и англиканская церковь[696]. На практике огромное большинство католиков из джентри искренне заверяли в своей лояльности короне; но побег Марии Стюарт, Северное восстание, Regnans in excelsis и прибытие после 1574 года католических священников-миссионеров, набранных из сообщества английских изгнанников, нарушили политическое равновесие в стране.

Хотя карательные статьи Акта о единообразии в 1563 году усилили законами, квалифицировавшими и отказ признать королевскую супрематию, и защиту папской власти как превышение полномочий церковным органом и в конечном счете как измену, только в 1571 году принудительные меры превзошли по масштабам те, что были введены Генрихом VIII. Новый Акт об измене, в основном повторяющий закон Кромвеля 1534 года (включая «измену на словах»), был принят вместе с актом, признающим изменой получение булл из Рима или следование их предписаниям во владениях Елизаветы[697]. В течение следующего десятилетия папское вмешательство в Ирландии, аннексия Португалии Филиппом II и начало миссии иезуитов в Англии обспечили, что антикатолическим настроениям, ранее Елизаветой пресекавшимся, теперь дали волю. Однако королева не хотела вводить законов, принуждающих к конкретному виду принятия причастия. По всей видимости, она была согласна с Эдвардом Эглионби, членом парламента от графства Уорик, который в 1571 году утверждал, что посещение церкви – публичное дело, своего рода «показуха», которой «приемлемо и удобно» требовать, тогда как «сознание человека сокровенно, незримо и вне власти самого могущественного монарха в мире»[698]. Елизавете, с ее светским взглядом на мир и антипатией к фанатизму, явно претило насильственное причастие. Королева также была достаточно прагматичной, чтобы не видеть необходимости угрожать совести традиционалистов, когда главной политической задачей была лояльность. Берли и епископы занимали другую позицию, но Елизавета имела право вето.