Решающим фактором было распространение грамотности. Джон Растелл заметил, что с правления Генриха VII «весь народ нашего королевства получает большое удовольствие и посвящает много времени чтению на родном английском языке». Нет сомнений, что после 1485 года родной язык восторжествовал над латынью и французским: сочинения и переводы Мора, Элиота, Старки, Эшема и Флорио (особенно латинско-английский словарь Элиота) фактически удвоили словарный запас тюдоровского времени, создав английский эквивалент иностранных слов и словосочетаний. Новый Завет Тиндейла, созданные на его основе официальные переводы и «Книга общих молитв» Кранмера затем сформировали синтаксис, признанный как «библейский» английский язык. И наконец, первенство родного языка было закреплено почти повсеместным внедрением его в департаментах королевской администрации, за исключением протоколов заседаний судов казначейства, Суда королевской скамьи и Суда общегражданских исков. Английский язык эпохи Шекспира был обогащен этими событиями. Говорят, что Шекспир почерпнул из перевода Флорио «Опытов» Монтеня 750 новых слов[1050].

Однако по вопросу о распространении грамотности историки расходятся во мнениях. В своей «Апологии» (Apology, 1533) Мор оценил, что «много больше, чем четверо из десяти, еще не умеют читать по-английски, а многие теперь слишком стары, чтобы идти в школу» – он, таким образом, считал грамотными примерно половину населения страны. В Кембриджшире в последние годы правления Елизаветы интерес к образованию охватывал некоторые деревни целиком, а количество изучавших Библию светских пуритан говорит о том, что базовые навыки чтения были распространены[1051]. Сложно делать выводы, поскольку утверждается, что единственным поддающимся измерению показателем грамотности в то время было умение подписаться своим именем. На этом основании 80 % мужчин и 95 % женщин елизаветинского периода отнесли к неграмотным, хотя к 1642 году число неграмотных снизилось до 70 % и 90 % соответственно. Заявляется даже, что простые люди могли приспособиться к неграмотности и не ощущали это недостатком, поскольку унаследованная устная культура по-прежнему исполняла роль достаточной альтернативы[1052].

Однако существует значимая разница между умением читать и писать. Все тюдоровские теоретики сходились во мнении, что правильно учить сначала чтению, а потом письму; письмо было второстепенным элементом учебного плана начальной школы. Поскольку пребывание детей в школе в значительной степени определялось экономическими потребностями и зависело от сельскохозяйственных сезонных работ, многие из них, должно быть, научились читать, но не научились писать. Более того, написание личных имен не поощрялось в тюдоровских школах, потому что неправильные формы имен собственных не соответствовали строгим правилам орфографии, которые старались привить учителя. Другая мертвая зона методики «подсчета подписей» состоит в том, что существует бесчисленное количество уровней умения читать, а материал для чтения был. Действительно, большинство людей не смогло бы освоить ни «Диалог о ересях» Мора, ни «Аркадию» Сидни. Однако вполне вероятно, что разобрать написанные на стене приходской церкви Десять заповедей или уловить смысл напечатанной баллады и плаката было по силам половине населения, как полагал Мор. Развитие грамотности было заметно в «проговаривании» слов и словосочетаний по буквам: каждое слово «писалось» как слышалось, без проверки на бумаге. Также существенно, что простые мужчины и женщины предпочитали «черные буквы» готического шрифта того периода латинским и французским шрифтам, которые нравились образованным читателям. И наконец, в 1570-е годы резко возросло количество книг для женщин, что было бы необъяснимо при 95 % неграмотных[1053].