Вызвался и я пойти на купол, но Павка сказал, что мне и здесь дела хватит.

– Правильно, Филимонов, иди! – сказал Алейников.

Павел пробыл на куполе дольше других. С его помощью были рассеяны несколько вражеских групп, пытавшихся подойти к безоружному доту. Но не слышно стало и Павкиного голоса. Он погиб, помогая боевым друзьям.

В наш дот ударило словно гигантской кувалдой. Потом еще, еще. Гитлеровцы выкатили орудие правее церкви и открыли стрельбу прямой наводкой. Мы не могли отвечать: орудие стояло вне сектора обстрела нашей пушки. И вот вражеский снаряд угодил прямо в амбразуру. На какое-то время наступила тишина. Слышались лишь стоны раненых. Как никогда раньше, ощущалось биение сердца, удары его глухо отдавались в ушах.

Орудия противника не раз принимались бить по нашему доту. На железобетонном куполе появлялось все больше и больше отметин, но пробить его все не удавалось. Близко подходить к доту гитлеровцы не рискнули: они уже знали, что наши бойцы подрывают сооружение в тот момент, когда его начинают штурмовать, и вместе с собой уничтожают всех, кто оказывается рядом. Мы с Уткиным забрались на ящики со снарядами. Я бросил туда тулуп. Сделал попытку пошутить: „На воздух взлетим без синяков, мягче будет…“. Уткин ничего не ответил. Мы задремали. Нас разбудил старший лейтенант Алейников. Все, кроме раненых, были на ногах. Угнетающе действовала непривычная тишина. Изредка ее нарушали стоны. Я посмотрел на лежавшего у стены старшину, тяжело раненного в живот. Вспомнил, как он меня недавно лечил. Я вернулся из разведки простуженный, с высокой температурой, меня трясло, словно в лихорадке. Старшина собрал у ребят флаконы с одеколоном, слил все в кружку и велел залпом выпить эту бурду. Меня тошнило, преследовали всевозможные цветочные запахи, но зато к утру я уже был здоров. А теперь я ничем не мог помочь старшине…

Пока мы спали, Алейников выходил на разведку и обнаружил, что у дота гитлеровцы – правда, только со стороны амбразуры.

Молча смотрели мы на командира. Алейников низко склонил голову. Потом окинул нас взглядом и произнес:

– Что дальше будем делать?

Было не совсем ясно, задает ли он этот вопрос нам или просто вслух размышляет. Кто-то предложил:

– Если не пробьемся к своим, будем партизанить…

Алейников повернулся к раненым. Без слов было ясно: взять их с собой невозможно и оставлять нельзя… Старший лейтенант подозвал меня и Уткина.

– Надо пробраться в Телизи, – сказал он, – разыщите штаб батальона и доложите обо всем, что здесь произошло.

Николай Вахрушев вызвался идти с нами, Алейников ответил: