Дальше, больше.

Когда уже появилось пианино в доме, домоправительница удивилась игре Ады, как-то странно играет, «создаёт у тебя настроение», будто звуки заползают в тебя. Так не следует играть. Музыка подлинных леди и джентльменов не должна заползать в душу, она должна быть строгой, излишне не теребить душу.

Да и во всём другом. Разве так можно вести себя. Оторвала кусок кружев и стала топтать его ногами. Можно не сомневаться, не тверда рассудком.

Вновь согласимся, рассудок у цивилизованного человека должен быть твёрдым, он же не маори. В противном случае его следует лечить.

Стюарт прислушивается к её словам, с тех пор как он увидел эту маленькую женщину на берегу, его не оставляют сомнения.

Ему не откажешь в деликатности (мы к этому ещё вернёмся), он пытается успокоить домоправительницу, а больше самого себя:

«пока ещё ничего не случилось, просто я тревожусь, вот и всё»,

«у молчания ведь есть свои преимущества»,

«уверен со временем она станет поласковее»,

«привыкнет, привыкают же домашние животные, а ведь и они ничего не говорят».

Но в какой-то момент он вынужден признать:

«я знал, что она немая, но сейчас думаю, здесь что-то иное».

Жили бы они в другом, более цивилизованном месте, всё было бы проще, послали бы Аду к психиатру, тот выписал бы сеансы электрошока. Как для Сильвии Платт и Дженет Фрейм. А в этой глуши разве можно найти психиатра.

Дочь Ады, Флора, особый полюс фильма, своеобразная антитеза к тому, что происходит в мире взрослых.

Детская радость жизни в её почти предельном выражении, никаких «ландшафтных культурных практик», никакого различения «природы» и «культуры», природа становится культурой, и наоборот. Крылышки ангела на платье для спектакля, которое она будет носить и вне спектакля, не столько символ ангела, ангелочка, сколько символ того, что вот-вот полетит. Пока эти «крылышки» не упадут в грязь и их не затопчут. И ангел позволит себе типичное предательство.

Флору захлёстывает стихия танца,

как мать захлёстывает стихия игры на пианино,

трудно забыть её стихийный танец на берегу бушующего океана,

даже её предательство в отношении к матери, продолжение её естественности и непосредственности, когда только и остаётся, что с наивностью во взгляде и голосе спросить: «а что такого я сделала?».

Мать немая, вот и прекрасно, только она способна переводить её жесты в слова, хороший повод выдать себя за взрослую, при случае, можно дать волю своей буйной фантазии: