«Простое хранит загадку непреходящего и великого…В невзрачности всегда одного и того же скрывается его благословенность… В непроговорённости его («Feldweg») языка, как сказал старый мастер чтения и жизни Экхарт[769], Бог впервые есть Бог».
В противовес этому «человек – если он не слышит призывов, исходящих от «Feldweg» – тщетно стремится, выполняя свои планы, привести в порядок земной шар… человек разрушается, сбивается с пути. Разрушенному человеку простое кажется однообразным. А однообразное порождает пресыщение. Раздражённые люди находят только однообразие. Простое ускользает. Его тихая сила побеждена».
Так рассуждает о «Feldweg» Мартин Хайдеггер.
…Отдаю себе отчёт, что отношусь к числу людей, лишённых «Feldweg», но это совершенно не означает мою не чувствительность к этому понятию. У жены моей было это «Feldweg», этим она отличалась от меня, она знала (скорее подсознательно), что нет у меня этого «Feldweg», поэтому и называла moltanı, что можно приблизительно перевести как «человек без места», маргинал. Мешало ли это нашему взаимопониманию, вряд ли. Может быть, ещё и по той причине, что скорее подсознанием, чем сознанием мог откликаться, сочувствовать её «Feldweg»…
Согласимся «почвенно-народное» может иметь такую модификацию как «Feldweg», тонкую, нежную, отзывчивую, а может…
Хотим мы этого или не хотим, но «почвенно-народное» невольно рифмуется с известным нацистским лозунгом «почвы и крови». Как свидетельство того, что за высоким нередко следует по пятам пошлое и всегда легко в него скатиться.
У Ханны Арендт скорее всего не было своего «Feldweg» или оно было в другом виде, без «ландшафта», без «почвенно-народного». Но это не мешало ей «сострадать» Учителю, поскольку более других она осознавала масштаб его философских прозрений, которые были намного шире любых «ландшафтных культур».
…Мартин Хайдеггер: «волшебник из Мескирха».[770]
…Мартин Хайдеггер: «волшебник из Мескирха».Студенты называли Хайдеггера «волшебник из Мескирха».
Можно с уверенностью сказать, что «волшебником» его назвали не благодаря знаниям, квалификации и прочему. Его лекции завораживали даже тех, кто был не способен понять глубину его мысли. От всего его облика, от манеры вести занятия, требования от студентов не прилежности, а вовлечённости, самоотдачи, исходило «сильнейшее воодушевление».
…Забегая чуть вперёд обращу внимание, что это исходило не столько из требований Учителя, сколько из требований Философа. За «воодушевлением» стояли творческие открытия, с которыми он делился со студентами, делился не по-школярски, а с огромной самоотдачей…