Свои мысли автор демонстрирует в «анонимной поэме» «Дедушка и девушка»:

На ту же тему в одной из газет под Новый год была напечатана картинка, изображающая стоящих в лесу возле елочки трех Дедов Морозов со стаканами в руках; рядом валяется распитая бутылка. Один из Дедов говорит: «По последней и — к Снегурочкам…» [см.: {445}].

Результатом развития рекламы и появления службы обеспечения учреждений и семей Дедами Морозами и (в меньшей степени) Снегурочками стало активное «размножение» этих персонажей, некогда существовавших в единственном «экземпляре». Посещение в 1990‐х годах мэром Москвы Ю. М. Лужковым Великого Устюга привело к тому, что этот старинный русский город был назван родиной Деда Мороза. Неподалеку от него на берегу реки Сухоны в сосновом бору теперь расположена «вотчина» или «резиденция» Деда Мороза. Три города боролись за звание родины Снегурочки. Победила Кострома, близкая к местам, где драматург писал свою «весеннюю сказку» (усадьбе А. Н. Островского Щелыково). Теперь в музее-заповеднике «Щелыково» находится терем Снегурочки.

Мы явились свидетелями активного процесса изменения и осложнения образов Деда Мороза и Снегурочки. Их функции в рождественско-новогоднем ритуале (и не только в нем) меняются с каждым годом. К чему этот процесс в конце концов приведет, покажет время.

Вместе с «вхождением России в мировое сообщество» русский Дед Мороз переоделся из белой шубы в красный наряд, сблизившись тем самым с Санта-Клаусом. Характерной для наших дней тенденцией в трактовке образа Деда Мороза представляется и взгляд на него как на «демона советского новолетия», совершающего насилие над православной традицией [см.: {6}: 372]. Его появление в новогоднюю ночь, приходящуюся (после смены календаря в 1918 году) на Филиппов пост, для православного верующего действительно выглядит кощунственно. Но осмелюсь предположить, что в сознании большинства встречающих Новый год этот факт давно уже не имеет никакого отношения к православной традиции. Встреча Нового года в ночь на 1 января превратилась в интернациональный ритуал, в котором и в России, и за границей участвуют люди самых разных вероисповеданий. И с этим, видимо, уже ничего не поделаешь. Да и стоит ли пытаться?

С. Струнников. Украшенная елка у блиндажа. Район генерала Чуйкова. Волга. 62‐я армия. Фотография. [см.: {194}-]. РГБ

* * *

В ХX веке елка с триумфом прошла через две мировые войны, сыграв на фронте роль столь много значившей для солдат «елки в окопах», а в тылу служа напоминанием о прошлых елках с разлученными мужьями и отцами и внушая надежду на скорую встречу с ними. Она едва не погибла в «эпоху великих свершений». Выжив и став в конце концов объектом государственной важности, она достигла пика своего торжества на знаменитых Кремлевских елках. Эпоха химизации 1970‐х годов грозила ей превращением в мертвый пластик. Но вскоре более насущные проблемы последующих лет заслонили собою елку, тем самым отведя от нее и эту опасность замены живого дерева муляжом. Литература, охотно используя образ новогодней елки, в одних случаях ориентировалась на ее новоприобретенную советскую символику, в других же — ностальгически завуалированным способом обращалась к дореволюционной традиции, где елка была воплощением семейной идеи и одним из символов Младенца Христа. Наряду с многочисленными дежурными текстами, печатавшимися в новогодних номерах периодики, создавались «елочные шедевры», впитывавшие в себя (каждый по-своему) судьбу елки и многолетний опыт переживания ее образа детьми и взрослыми, обогащая и насыщая его новыми смыслами: «Елка у Ивановых» Александра Введенского, «Елка» Михаила Зощенко, «Вальс со слезой» и «Вальс с чертовщиной» Бориса Пастернака: