Установившийся ритуал неизменно соблюдался на протяжении второй половины ХX века. К этому времени происхождение образа Снегурочки, ее связь с народной сказкой и пьесой Островского если и не были полностью забыты, то по крайней мере участниками детских елок вспоминались не так уж часто.

Каждый мифологический персонаж развивается и претерпевает изменения; в переходные эпохи этот процесс особенно активизируется. Неудивительны поэтому те перемены, которые намечаются в отношении как к образу Деда Мороза, так и Снегурочки с конца 1980‐х — начала 1990‐х годов.

Прежде всего это сказывается во «взрослой» поэзии. В стихотворении Е. Мякишева «Зима» (1992), напоминающем читателю о нерусском происхождении обычая новогодней елки и ее главных персонажей, Дед Мороз и Снегурочка называются «лживыми куклами»: «Эти лживые куклы. А ель — непонятное древо» [см.: {279}: 16]. Однако если елка действительно пришла в Россию с Запада, если образ Деда Мороза формировался в какой-то мере по стандарту западных новогодних дарителей, то Снегурочка к этому процессу, как мы видели, не имеет никакого отношения. В своем запоздалом неприятии «немецкого обряда» поэт проявил историческую неосведомленность.

Интересные процессы наблюдаются в современной поэзии. Так, например, в стихотворении Игоря Иртеньева 1989 года «Елка в Кремле», представляющем собой «иронические вариации на политическую историю», образы Деда Мороза и Снегурочки даны в неожиданном контексте «смешавшихся времен», в неожиданном окружении (Ленина, Дзержинского) и в неожиданном облике:

Встречаются тексты, в которых вдруг всплывают герои «весенней сказки» Островского, из гармоничного Берендеева царства перемещенные в убожество и грязь современной действительности. Таково, например, стихотворение Евгении Лавут «Снегурочка» (1994), где поющий и бьющий «палкой в дно тугого барабана» мальчик Лель провожает глазами идущую по растерзанной земле Снегурочку:

Порою в современном новогоднем городском пространстве Деду Морозу не остается места, и он, как в одном из стихотворений тамбовского поэта А. Анисимова, напуганный канонадой фейерверков, а также «спецракетницей», с которой играет малыш, бросается в спасительный для него лес [см.: {17}: 33].

Образы Деда Мороза и Снегурочки вдруг начинают порождать вопросы, либо давно не встававшие (например, об отношении к русской православной традиции «старика в бороде, красной шубе, с мешком, где подарков на грошик») [см.: {279}: 16], либо никогда ранее не поднимавшиеся, как, например, о связи Деда Мороза и Снегурочки с темой геронтофильских мотивов в русской поэзии, в результате чего «бесплотная» Снегурочка обретает плоть: «Ведь если геронтофилию понимать как известного рода влечение к лицам старческого возраста, — пишет один юморист-профессор, — то ясно: седобородый даритель рождественских елок, во-первых, не молод; во-вторых, притягателен во всех смыслах, а Снегурочкам, и не только им, свойственно вожделеть» [см.: {167}: 67].