Поднося Ашоту царскую корону, багдадский двор признался в своем бессилии. «Халиф был не в состоянии водить Армению на поводке, а потому посчитал ловким ходом польстить ей. Он признал мятежниками арабов, ставших жертвами Ашота Багратуни, а личную победу Ашота – услугой исламу, и, чтобы вознаградить его за эту услугу, исполнил его желание, дав ему корону и титул царя. Кроме того, как мы узнаем позже, «пробуждение Византии при императоре Василии I (867-886) сопровождалось таким ее движением вперед за счет пришедшего в полный упадок арабского халифата, что советники халифа, видимо, посчитали, что поступят мудро, если сделают князя князей своим союзником, а не толкнут его в объятия византийцев. К тому же после решения багдадского двора константинопольский двор не захотел отстать от него, и Василий I тоже прислал Ашоту царскую корону. По словам Киракоса Гандзакеци, «император Василий Македонянин повысил ставку в игре против арабов: он снова вручил Ашоту царскую корону, а патриарх Константинопольский Фотий прислал Ашоту письмо и с ним частицу истинного креста». Иоанн Католикос по этому поводу уверяет, что «император Василий заключил с царем Ашотом договор о дружбе, в котором назвал его своим возлюбленным сыном и заявил, что Армянское царство будет его самым близким союзником во всей империи»[311]. Это был триумф дипломатии Ашота Великого: он сумел получить сан царя сразу от двух соперничавших одна с другой империй – арабы сделали это во вред Византии, а византийцы – во вред арабам. Эта роль государства-буфера между двумя великими державами была самой лучшей гарантией независимости возрожденной Армении.

Ж. Лоран, который старается уменьшить значение коронации, состоявшейся в 885 или 886 году, уверяет, что царская корона, врученная Ашоту, не имела того значения, которое ей приписывали позднейшие армянские историки. Но Иоанн Католикос был современником этого события (он управлял армянской церковью с 897 по 925 г.). Однако, хотя Иоанну иногда случалось преувеличивать подробности, он явно не мог ошибиться, оценивая размер события, в котором участвовал сам. Нет сомнений, что царский сан не делал Ашота Великого абсолютным монархом или даже главой централизованной монархии, похожей на Византийскую империю. Он стал лишь царем феодальной эпохи, и даже еще более «феодальным» царем, чем были в IV веке Аршакиды, потому что со времени падения Аршакидов феодальные династии привыкли не зависеть ни от кого, за исключением чужеземных сюзеренов – Сасанидов или арабов. Например, князья Арцруни, в сущности, считали себя полновластными хозяевами своего Васпуракана. Хотя глава этой семьи, Григор-Дереник, и просил у халифа царскую корону для Ашота Великого (впрочем, тот был его тестем), это, разумеется, не значило, что он собирался отказаться от своей автономии – впрочем, этого не собирались делать и те крупные вассалы, которые на 100 лет позже (в 987 г.) избрали на трон Франции Гуго Капета. Так что царский титул, присвоенный князю князей Армении по инициативе князей Васпуракана и Сюника, действительно был похож на титул короля, который на Западе герцог Франции получил с согласия герцогов Бургундии и Аквитании и графов Шампани, Анжу и Фландрии. И воцарение Ашота Великого, должно быть, поразило современников намного сильнее, чем королевский титул Гуго: Капет был не первым Робертином, призванным на престол, а на Востоке восстановление Армянского царства, исчезнувшего четыре с половиной столетия назад, было действительно необыкновенным событием.