Охотиться он, однако, продолжал и сытым из одного уже только азарта, желания поймать, задушить, насладиться запахом теплой крови, поиграть с полуживой, едва шевелящейся жертвой. Съесть ее потом можно — завтра или послезавтра. Одноухий хорошо запоминал, где оставлял мертвых мышей и птах. Не часто в сентябре выдаются такие удачные, уловистые ночи.

2

2

— Так я и знала, что спит! — услышал он над собой надрывный голос матери. — Как чуяло мое сердце. Никакой, мол, будильник сегодня его не разбудит. Дай, думаю, проверю. Бросила работу — побежала... Ну как тебе не совестно, как не стыдно, паразит ты этакий? Как тебя только земля держит?.. Ведь там, поди, опять вовсю мимо льется... Ведь десять часов уже! А тебе к девяти нужно... Вставай, изверг, вставай, распроклятый! Долго ты надо мной измываться будешь? — Мать схватилась за одеяло, дернула, потянула его с Ларьки, но тот успел вцепиться, удержать одеяло, не давал дальше стягивать, и она, подергав, подергав, отступилась, села, обессиленная и беспомощная, на пол, закрыла лицо руками, в голос разрыдалась.

— Ну встаю, встаю... завела шарманку.

Помедлив еще немного, Ларька наконец высвободил из-под одеяла свои костлявые, длинные ноги, покрутил патлатой большой головой, долго и мучительно зевал, пошел, продолжая зевать и потягиваться, в прихожую, начал там, не умывшись, спецовочную робу натягивать.

— Хоть бы шары свои бесстыжие ополоснул, — все еще всхлипывала мать.

— Ни к чему. Дорогой и так с ветерком и дождем продраит. Опять небось морочно? — Устроившись на пороге, Ларька возился с портянками, совал ноги в огромные резиновые сапожищи, ошметьями высохшей грязи по самый верх заляпанные. — А ты бы лучше завтрак поскорее сварганила, чем нудить-то, слезы зазря пускать.

— Какой тебе завтрак, какой завтрак? — вскочила мать, опрометью бросилась на кухню. — Я тебе и завтрак, и на обед — все в сумку положу. Только ступай, ради бога, скорее... дорогой там или как перекусишь.

— Еще чего... Дорогой. Дай хоть попить чего-нибудь, голова раскалывается.

Мать принесла и подала Ларьке трехлитровую банку, в которой болталось немного огуречного рассолу. Парень жадно приник, вытянув все из банки, оставил лишь засольную приправу на дне: слежавшиеся кусочки укропа, кусочки чеснока и хрена, пожелтевшие смородиновые листья.

— Вот и водку попивать начал, — смотрела на него мать. — Не рановато ли, не торопишься ли, сынок?.. Что из тебя дальше-то выйдет?

— Что выйдет, то и выйдет, — вернул банку матери Ларька. — Сумка готова?.. И покурить надо где-то найти, — стал он ошаривать карманы одежды отчима.