РазноеВ тайниках памятистр 200
Светлый фон
Один из этих вояк нетвердой походкой подошел к нашему дому. Я еще помню это лицо. На нем было даже не выражение страха, а медленно проступающая гримаса дикого ужаса, словно косой шрам от виска до подбородка. Диагональ побежденного! Покалеченного! Изнасилованного! Солдат проковылял мимо нашего дома как призрак. Он даже не делал вид, что пытается бежать, казалось, он знал, что это бесполезно, невозможно: это был ходячий мертвец. Мой отец спросил, далеко ли враг и успеем ли мы спастись. Солдат посмотрел на отца так, словно тот заговорил с ним на каком-то дьявольском языке. С минуту он молчал, и, думаю, мой отец, глядя на этот живой призрак, понял ответ раньше, чем его услышал:

– Лучше вам убить свою семью, а потом убить себя. Это лучше, чем попасть им в руки. Они сварят вас, как агути или как кукурузные початки. Они будут здесь завтра утром, или этой ночью, или через час. Они отрезают у вас руку и засовывают вам в задницу. Лучше умереть. Я не знаю. Они наступали нам на пятки. Лучше так. Смерть – их ремесло. Лучше так.

– Лучше вам убить свою семью, а потом убить себя. Это лучше, чем попасть им в руки. Они сварят вас, как агути или как кукурузные початки. Они будут здесь завтра утром, или этой ночью, или через час. Они отрезают у вас руку и засовывают вам в задницу. Лучше умереть. Я не знаю. Они наступали нам на пятки. Лучше так. Смерть – их ремесло. Лучше так.

Он стоял и повторял: «Лучше так». Я стоял позади отца, цепляясь за него. Мне было восемь. Отец увел меня подальше от хижины на середину двора. Там он присел на корточки, взял меня за плечи и посмотрел на меня взглядом взрослого, который собирается солгать ребенку, зная, что ребенок распознает ложь, и все-таки лжет (однажды мы наконец произнесем вслух, что детей, прежде чем они будут изнасилованы жизнью, или священниками, или педофилами и другими извращенцами, насилуют ложью их собственные родители). Отец сказал мне: «Не пугайся, он сам не знает, что говорит». (Разве это не насилие?) Если этот солдат, пусть и безумный, но обезумевший от мудрости, которую дает ужас, не знал, что говорит, то кто на свете знает, что говорит?

Он стоял и повторял: «Лучше так». Я стоял позади отца, цепляясь за него. Мне было восемь. Отец увел меня подальше от хижины на середину двора. Там он присел на корточки, взял меня за плечи и посмотрел на меня взглядом взрослого, который собирается солгать ребенку, зная, что ребенок распознает ложь, и все-таки лжет (однажды мы наконец произнесем вслух, что детей, прежде чем они будут изнасилованы жизнью, или священниками, или педофилами и другими извращенцами, насилуют ложью их собственные родители). Отец сказал мне: «Не пугайся, он сам не знает, что говорит». (Разве это не насилие?) Если этот солдат, пусть и безумный, но обезумевший от мудрости, которую дает ужас, не знал, что говорит, то кто на свете знает, что говорит?