– Повтори!

– Да, мам.

– Что «да»?

– Да, я понял. Я не буду шуметь. Я буду сидеть и не двигаться. Буду молчать. Вылезу, только если ты придешь за мной. Или папа.

– А уши?

– Услышу незнакомые голоса – заткну уши.

– Смотри не забудь, не то тебе достанется.

Она хотела казаться грозной и страшной, но на самом деле она плакала. Ее слова пугали не приказами (на самом деле – мольбами), которые в них содержались. Они приводили меня в ужас потому, что были проникнуты отчаянием и любовью, и я это чувствовал. Я тоже заплакал, совсем тихо, беззвучно. Мама прижала меня к себе, отец присоединился к этому объятию, и мы простояли так две или три минуты, не говоря ни слова. Две или три минуты на то, чтобы прожить вместе жизнь, которую нам не суждено было прожить, но которую мы могли бы прожить; две или три минуты на то, чтобы пережить заново уже прожитое. В этом объятии встретились два направления времени: воспоминание, которое уводило нас в прошлое, и надежда (правда, упиравшаяся в кровавый тупик), которая заглядывала в наше невозможное будущее.

Затем мама посадила меня в недостроенный колодец, дала еды на случай, если я проголодаюсь (только тихо!). Еще дала фонарик, потому что будет темно. Потом мы снова обнялись; это объятие было гораздо короче и крепче, но и горестнее, чем первое. После этого мои родители принесли куски толя, закрыли ими яму, и больше я не мог ничего видеть. Я сидел не шевелясь и ждал. Через какое-то время, может, короткое, а может, бесконечно долгое или вообще существующее вне времени, я услышал шум приближающихся машин, голоса, смех, автоматные очереди, крики. Тьма в колодце стала гуще. Я заткнул уши.