Пауза.

— Почему не выходишь замуж? — громко сказал Реваз и, положив мне руки на плечи, посмотрел в глаза.

— Никто меня не любит, — тихо, почти шепотом сказала я и опустила голову.

— Ошибаешься! Слышишь? Ты ошибаешься, Эка! — громко, почти срываясь на крик, сказал Реваз. Он обнял меня, притянул к себе и поцеловал в губы… Потом повернулся и быстро пошел назад, в сторону своего дома.

А я стояла и смотрела ему вслед, пока он не скрылся в темноте.

Я снова села на траву. Она была приятно прохладная.

«Ошибаешься! Ты ошибаешься, Эка!» Эти слова как стрела пронзили мне сердце, и меня словно опалило огнем. Сижу я, смотрю кругом, и все мне представляется каким-то нереально светлым, сияющим. Солнца нет и в помине, а мне кажется, что весь хребет Санисле залит солнечным светом, и высоко в небе стоит солнце, освещая деревню и Сатевельское ущелье. Шумит Сатевела, поет трава, поют полевые цветы, и в мире царит добро.

Я легла навзничь и стала смотреть в небо. Оно было такое черное, что мне стало страшно, и я зажмурилась.

— Мама, ты слышишь, он тоже любит меня! — громко, радостно сказала я и, повернувшись, грудью прижалась к земле. Земля почувствовала это и ответила ласковым прикосновением. Так и лежала я затаив дыхание.

Наверно, я плакала… или это роса намочила мне лицо.

Я встала, взяла мешок и, не чувствуя тяжести своей ноши, быстро пошла домой.

Ты меня встретила у ворот и сердито, но с испугом в голосе спросила:

— Почему ты так задержалась, Эка?

Я ничего не ответила и прошла в кухню, а ты так и осталась около ворот.

Я уже просеяла муку и месила тесто для мчади, когда ты вошла в кухню.

— На мельнице народу много было? — с вызовом спросила ты и села на табуретку.

— Я одна была! — спокойно сказала я.

— Этого не может быть.

Пауза.

— Да, только я была, мама!