Пауза.

Я сижу и смотрю на портрет моей матери. Теперь, с близкого расстояния, я могу рассмотреть ее лучше. Приглядевшись внимательно, я заметила, что в ее улыбающихся глазах, где-то в самой их глубине, таится печаль… Эту печаль она глубоко хоронила в своем сердце, скрывала ото всех, и от меня тоже, но глаза выдавали ее. А я знала, что печаль — это я.

— Похожа? — спросил Шадиман Шарангиа.

Пауза.

Я могла бы сказать, что здесь не просто портретное сходство, в картине видна душа моей матери. Мама много пережила на своем веку, но жизнь ее не согнула. Гордая она была. Вот такой она и изображена на этой картине. Но эти слова показались бы высокопарными, и поэтому я просто сказала:

— Очень похожа. — И посмотрела на Шадимана.

Довольно худой, бледный, даже слишком бледный, но лицо не болезненное. Высокий лоб. Вьющиеся, уже начавшие седеть волосы. Белая рубашка, черный галстук, серый пиджак.

— Это потому, что Русудан близко знала вашу мать, — ласково сказал Шадиман.

— Какая Русудан? — удивилась я.

— Русудан Диасамидзе, жена нашего Реваза Чапичадзе. Неужели вы ее не знаете?

— Как же? Конечно, знаю.

— Картину Реваз вчера привез из Тбилиси. Раму тоже Русудан сделала, — все тем же ласковым тоном сказал Шадиман.

Мне стало стыдно, и я покраснела. Я почувствовала, как краска начала заливать мне лицо, а с портрета матери на меня смотрят глаза Русудан Диасамидзе. И мне показалось, что она мне улыбается, улыбается чуть приоткрытыми губами и веселыми глазами, но в улыбающихся глазах Русудан сквозит грусть, идущая откуда-то из самой глубины ее души.

— Завтра вы приступите к работе, Эка, — как-то просто, по-домашнему сказал Шадиман. И, не дождавшись моего ответа, он встал и вышел из кабинета.

Я опешила.

Он сказал мне это таким тоном, что невозможно было возразить…

А моя мама радуется моему возвращению в школу. Посмотрите на нее, и вы сами убедитесь в этом. Она повеселела, и, кажется исчезла грусть, таившаяся в глубине ее глаз.

Мне стало спокойнее, словно камень с души свалился, и во всем теле появилась необыкновенная легкость. Кровь отхлынула у меня от лица, а на глаза навернулись слезы, теплые слезы радости. Я всеми силами крепилась, чтобы не расплакаться. Нет, не заплачу, я должна радоваться, ведь завтра я возвращаюсь в школу. А как это радует маму! И я улыбаюсь ей: да, мама, завтра я раньше всех приду в школу, но не раньше тебя… Как бы рано я ни пришла, ты уже будешь здесь.

— Извините, что я вас оставил одну, — сказал вернувшийся в кабинет Шадиман, кладя передо мной два классных журнала.

— Вы спутали классы, батоно Шадиман, — извиняясь, сказала я и отодвинула журналы.