— Что нового в Тбилиси? — спросит Гуласпир.

Я знаю, что Гуласпир всегда задает этот вопрос вернувшемуся из Тбилиси Ревазу.

— Ничего особенного…

— Как Русудан? Татия?

— У них все хорошо. А у нас есть новости?

— Наконец-то директора школы…

— Знаю, — перебьет Реваз. — Шадиман Шарангиа.

— Ты его знаешь? — спросит Гуласпир Реваза.

— Знаю, достаточно давно знаю. Больше ничего нового?

Пауза.

— Ничего, — скажет Гуласпир и встанет.

Гуласпиру известно, что брат жены Реваза назначен преподавателем физкультуры, но этого-то он Ревазу не скажет. Может быть, Ревазу будет неприятно это слышать. И Гуласпир промолчит.

Произошло еще что-то, чего Гуласпир не знает, а Реваз ему не говорит: вчера Реваз привез из Тбилиси портрет моей матери, написанный женой Реваза, Русудан. Вчера же вечером Реваз, Шадиман Шарангиа и Звиад Диасамидзе повесили его в кабинете директора школы… Не могу понять, почему они мне об этом вчера не сказали.

А вот что случилось сегодня утром, не известно ни Гуласпиру, ни Ревазу. Если бы они узнали об этом, то, я уверена, они немедленно пришли бы поздравить меня и подбодрить. Смотри, Эка, держись, мол, не осрами имя своей матери. Да, Гуласпир и Реваз не знают моих новостей, сидят в комнате, курят и нехотя беседуют.

…Я вошла во двор, и мне показалось, что мой дом повеселел. Бегом поднявшись по лестнице, я вошла в комнату матери, развела в камине огонь и села за мамин письменный стол.

Классные журналы моей матери…

Вот они лежат передо мной, и теперь они мои.

С нежностью и благоговением я начала листать их.

По нескольку раз перечитала я имена и фамилии учеников. Большинство из них я хорошо знаю, потому что преподавала им в пятом и шестом классах.

Завтра утром на первый урок в десятом классе со мной вместе войдет Шадиман Шарангиа и представит меня ученикам…