Я улыбнулся: «Ва-алейкум».

Разошлись удовлетворённые.

Должно быть, у ограды базы стоял их «крузак». Прогулка выходного дня посольских немцев или их гостей.

Вышел прямиком к мёртвому об эту пору лагерю.

Сложенные из камней сараюшки-нужники. Проплешины на местах установки палаток. Какие-то прямоугольники не то фундаментов, не то неведомого назначения ячеек.

На скале рядом с вытоптанной площадкой – стальная нержавеющая доска с гравировкой. Имена, дата – в память о сорвавшихся товарищах.

Отсюда открывался вид на чашу Большого Алаудинского озера, которое на поверку оказалось невелико, и сияющие снежниками на склонах пики.

А может, это было Малое Алаудинское.

Подумал о Глебе с Фёдором: тщета – снимок никогда не передаст захватывающий дух объём, прикосновение перелетевшего из тени на припёк зефира, прохладный свет небес, выдавливающий сквозь прищур слезу, и безукоризненную кладку прозрачных кристаллов пустынного пространства.

Всегда придётся делать скидку на условность картинки. Она подключает только зрение и оставляет безучастными другие чувства. Так снятая на камеру всенощная не передаёт восторг пасхальной литургии.

В ярко-бирюзовой воде озера отражалось ярко-бирюзовое небо. Причём вода по насыщенности цвета определённо у неба выигрывала.

По берегам местами белел потрескавшийся ледовый припай. Между камнями тут и там ещё лежали пятна снега.

Возле кромки припая устанавливал на штативе камеру Фёдор – опознал его издали по жёлтой бандане.

Спустился к озеру.

Фёдора привлекло облако над остриём Политехника – прозрачный белый завиток, похожий на улитку галактики.

– Вон там, – Фёдор показал на другой берег озера, где высились Политехник и громоздящаяся за ним Чапдара, – прямо из горы бьёт струя. Ею озеро и живо.

– Из горы? – переспросил для порядка.

Фёдор смотрел на монитор:

– Видишь, сколько там ледников и снежников?

Я видел.