Что я делаю в этих морщинах планеты, под этим фанским ультрафиолетом? Почему не сажаю в грядку цукини и грибовские кустовые?

Было бы, наверно, здорово, если б я очутился здесь не по произволу случая, а по какому-нибудь делу государственной – не меньше – важности. А что это, как не случай, если выпали разом две кости – предложение Фёдора и отчаянный каприз брата, которому я по жизни должен?

Когда внутри тебя нет ремесла, способного через изделие твоих умелых рук и бодрствующего духа наполнить содержанием пустые дни, когда ты опоздал везде, где только мог, ты и твоя жизнь делаются глупыми.

Тут бы и надо, чтобы пришла на помощь Родина, которая больше и долговременнее отдельной жизни человека, и поручила тебе дело. Какое-нибудь опасное и нужное, как солдату.

«Дан приказ: ему – на запад…» Вот и мне бы дали: на восток. Я бы исполнил, и жизнь моя перестала бы быть глупой.

В тот день, когда мы познакомились с Фёдором, я слушал доклад: «Роль этнографических изысканий военных разведчиков в становлении имперской идеологии: сравнительный анализ российского и британского опыта». Хороший был доклад.

Родина-мать, отец-командир, дайте мне приказ, ну дайте, дайте! У вас их много, неужели не найдётся одного и для меня? Пусть небольшого, не такого, чтобы ворочать горы и выпаривать моря. А как Пржевальскому с Козловым. Да что там – хотя б отправиться с пакетом, куда послан, и дойти…

Впрочем, чтобы иметь приказ, достаточно уверовать, что он получен.

Допустим, я получил его. Родина сказала: на восток. Меня бы это изменило?

Я что, расстрелял бы враждебного моему приказу/делу таджика у построенного моими предками Нурекского водохранилища на месте, не откладывая до другого раза?

Определённо расстрелял.

Турбины для Нурекской ГЭС проектировал мой отец. Совместно с харьковчанами. Он делал это для своей, а вышло – для его страны. А что для своей страны сделал тот баклан? Про мою страну не спрашиваю.

Без разговоров – к стенке.

И что бы я почувствовал, когда свершилось дело?

Чужая смерть тяжка. Тяжелее собственной. Даже смерть врага. Тем более врага такого – пустейшего врага. Врага из чепухового бахвальства.

Мне было бы непросто его расстреливать.

И всё-таки приказ – это всегда война. А жалость на войне – губительна.

Пришлось бы расстрелять его со скорбью. Да, именно со скорбью.

Тяжёлый долг исполнен: враг умер быстро, без унижений, боли и тоски. Он умер хорошо. А хорошая смерть, если она в твоей власти, – это уже милость. Милость к падшим. Её нам призывали лирой. Я услышал. И милость изъявил.

Вот что бы я почувствовал.