Призвав меня к осторожности, отправился на поиски волшебного кадра и Фёдор.

Я осмотрелся.

Над тёмными провалами заброшенных выработок – если и посещали их ещё старатели, то от случая к случаю, по крайней мере, нам не встретился ни один – выше по склону были сложены каменные ограды, вероятно призванные защищать рудокопов и сами копи от осыпей и камнепадов. Вид эти сооружения имели полуразрушенный и ветхий, определённо их давно не подновляли.

Во искупление вины, которая меня всю сознательную жизнь терзала, полез к ближайшей дыре.

Отверстие оказалось небольшой естественной пещерой, зев которой дышал жаром, а пористые стены и потолок были обожжены и изъедены агрессивными пара́ми.

Частично вход в пещеру был заложен камнями, на которых наросли яично-жёлтые кристаллы самородной серы.

Я извлёк из рюкзака контейнер и, стоя на коленях, опаляемый огнём подземного горнила, дыша миазмами тартара, принялся отламывать лезвием ножа жёлтые иглы целыми соцветиями, стараясь при этом, опытом наученный, лишний раз не касаться руками породы, вызывающей подозрение.

Ошибиться было сложно – подозрение здесь вызывало абсолютно всё.

Исследовав несколько выработок на склоне и у подошвы скалы, подёрнутой пеленой дрожащего марева, я заполнил дарами пылающих глубин пару контейнеров и как-то сам собой, без умысла вышел на тропу, ведущую куда-то дальше – за гряду и вниз.

Казалось, тропа уводит в сторону от копей, но ненадёжное чутьё, обычно дремлющее в донном мраке естества, вдруг заворочалось, подталкивая и вразумляя: тебе – туда.

Пошёл, улыбаясь застрявшим в памяти словам человека, измыслившего ноосферу: «Говорят: одним разумом можно всё постигнуть. Не верьте!»

Тропа, где-то просевшая, где-то заваленная камнями, а где-то и подновлённая, привела к большой пещере, скорее гроту, свод которого, как морозильник изморозью, был обсыпан густым налётом беловато-прозрачных кристаллов, а пол покрывали россыпи уже знакомых мне, ярких, как таджикский лимон, соцветий самородной серы. Были тут и пушистые накипи, и посверкивающие зёрна каких-то твёрдых выделений, и пористо-рыхлые округлые образования, похожие на мозговые кораллы…

Восторг открытия переполнял и изнутри давил на грудь. На языке шуршали и кубиками катались странные слова – ведь что-то называлось здесь шура, и что-то калхуб называлось.

От скоплений газа и сухого жара дышалось в гроте тяжело. Трещины в стенах шипели, и оттуда веяло такой духовкой, что чёрта с два решишься протянуть к этой горелке руку.

Танур Аллаха, как нора Али-Бабы, был полон красочных чудес и сверх того – горячей разъедающей отравы.