* * *

Ногу в пыльном бежевом берце, торчащую из треугольного лаза, увидел Сергей. Так что спасением обязан я средоточию знания, а не действия – брахману, родившемуся по недоразумению в Сибири под сенью кедрача.

Сказали, что был неотразим – ликом сер и зелен, с сиреневыми мёртвыми губами.

Спросил: кто-нибудь щёлкнул камерой на память?

Фёдор ухмыльнулся, достал валокордин – мне и себе, – бросил: нормально, будет жить.

Вася тормошил меня, мол, при угаре надо больше двигаться, чтобы скорей отпрыгнуть.

Только угар ли это, сомневался Глеб.

Меня мутило, кружилась и трещала голова, поэтому обратный путь запомнил плохо.

Был, кажется, кишлак, где в качестве реликтов обитали знатоки согдийских снадобий, хранители забытых эликсиров.

Был, кажется, базар в посёлке на пути к белым гиссарским пикам, куда увлекли меня, чтоб разогнать отравленную кровь, неугомонные бойцы на шпильках – Фёдор и Василий.

И точно был тоннель – тот, под Анзобским перевалом, что загазован почище сжалившихся надо мной горящих копей.

Когда, одолев Гиссарскую громаду, спускались вдоль бурлящего Варзоба, мой телефон поймал потерянную сеть и, морзянкой пикнув, ожил.

Сквозь налитые гнётом веки посмотрел: непринятый звонок жены и следом – эсэмэс: «Как ты? Сон видела – тебя выбирали дирижёром Мариинки. Не выбрали. Ты – на сцене, а я почему-то в зале. И между нами разрастается пространство. И мне так страшно, страшно, страшно… Поплакала, когда проснулась».

Сонным пальцем набрал ответ: «Не плачь. Дирижёр я никакой. Утром вылетаю, и пространство, как рана, зарастёт».

Подумал, помнится, что скуповато. Решил – вернусь и буду нежен.

Тут, кажется, заснул.

Вечер и ночь в Душанбе проспал сурком.

Товарищи прощались в «Зарине» с Азимом.