Джулиана расчувствовалась. У нее на глазах выступили слезы. Когда она замолкла, то, похоже, ее удивило, что я все еще здесь. Глядя на нее, захваченную воспоминанием о незначительном событии, которое касалось даже не ее, а Берна и его отца, я кое-что поняла. Не то, как человек может совершить нечто, прежде казавшееся ему непостижимым, даже немыслимым, а то, как можно поймать порхающий в воздухе комочек пыльцы, если долго следить за ним взглядом, даже не догадываясць, что это такое. Я поняла то, что давно уже знала, но не хотела принимать. То, что знала с той самой минуты, когда всматривалась в группу встречающих в аэропорту, надеясь увидеть среди них Берна, а вместо него увидела Джулиану.

– Зачем ты так коротко остригла волосы? – спросила я.

И снова этот жест, который со вчерашнего вечера Джулиана повторяла уже много раз: она дотронулась до своей макушки, словно искала отсутствующую шевелюру.

– Не знаю.

– Чтобы тебя не узнали?

– Нет, – ответила она, но тут же добавила: – Может быть. Я подумала… Ему так больше нравилось.

– Берну так больше нравилось? Да?

Я знала это задолго до того, как приземлиться на этом далеком, холодном острове. Нескрываемая враждебность, с которой Джулиана встретила меня тогда на ферме и которая со временем не угасла, ее привычка подолгу смотреть на Берна, класть руки ему на плечи в конце дня, массировать ему лопатки и шею (он при этом закрывал глаза: это всего лишь проявление дружбы, говорила я себе, но всякий раз находила себе занятие, чтобы не смотреть на них, не видеть блаженный покой, нисходящий на его лицо).

– Вы были любовниками, – сказала я.

И поскольку Джулиана не удостаивала меня иным ответом, кроме удрученного молчания, мне пришлось продолжить:

– Это началось еще раньше. До моего приезда на ферму.

– Какая теперь разница?

Она достала сигареты, закурила. Пальцы у нее дрожали.

– И не прекратилось, когда я приехала?

– Отстань от меня со своей паранойей.

Я схватила ее за ту руку, которая была ближе ко мне, – за правую. И сжала так сильно, что под несколькими слоями ткани чувствовала биение ее пульса; я не хотела причинять ей боль, только не дать ей ускользнуть, как будто правда, которую она отказывалась признать, была привязана к ее телу. Джулиана напрягла мускулы, но не попыталась высвободиться.

– Я вправе знать, – тихо произнесла я.

– Только два раза. В самом начале.

Я отпустила ее руку, откинулась назад.

– А Данко?