Дул упорный, яростный ветер, и пучки вереска дрожали, цепляясь за камни. Джулиана протянула руку к отвороту моей куртки, той, что она мне одолжила, – было бы странно, если бы мы с ней трогали друг друга за руку. Я позволила ей отвести меня обратно, к внедорожнику. Она снова села за руль, а я не стала возражать. Я забралась в глубину сиденья, чтобы быть подальше от нее, но долго ехать нам не пришлось. Она припарковалась у здания крупнее остальных, на вершине холма.

– Здесь мы сможем прилично поесть, – сказала она. – По-моему, мы в этом нуждаемся.

В помещении горел камин, на стенах развешаны тряпичные головы животных, что окончательно превращало этот псевдоальпийский интерьер в пародию, – здесь никто бы не подумал вешать на стены чучела настоящих животных. Мы с ней устроились за столиком в углу, я села спиной к окну. Я была вялая, ощущение усталости разлилось по всему моему телу. Когда нам принесли меню, у меня даже не было сил перелистать его. – это жест казался мне слишком решительным, слишком нормальным, я же не могла даже пошевелиться, а сделать это мне мешал вертевшийся на языке вопрос, но который невозможно было произнести: если он не может выйти, что же с ним будет?

Джулиана заказала еду и себе, и мне. Похоже, ее здесь знали. То есть, очевидно, знали Катерину, а не ее. Официантка, совсем юная, лет семнадцати, с нежным лицом и изящными движениями, принесла нам белый суп, в котором плавали какие-то темные кусочки.

– Это грибной суп, – сказала Джулиана. – Надеюсь, тебе понравится.

Наверное, я была очень бледная или в моем лице было что-то тревожнее, чем бледность, потому что такие любезности были совершенно не в духе Джулианы. Не помню, она ли пододвинула мою руку к приборам или я сама взяла ложку, но я съела суп, ложку за ложкой, в том числе и грибы, жесткие, как шарики из полистирола. После этого я почувствовала себя немного лучше, но к лососине, которую подали следом, все же не притронулась – только взглянув на нее, а почувствовала приступ тошноты, побежала в туалет, и меня вырвало всем, что я съела.

Нет, он не сможет выйти.

Я долго смотрела на неузнаваемое лицо в зеркале, на щеки, раскрасневшиеся от жары в ресторане и холода снаружи, или от смущения. Когда я вернулась к Джулиане, со стола успели все убрать. Она спросила, лучше ли мне, а я ничего не ответила.

Джулиана сделала знак официантке, и та через несколько минут принесла счет. Как обычно, она ждала, пока я достану бумажник и заплачу за нас обеих. Когда я хотела собрать с маленького подноса сдачу, несколько исландских крон, она жестом остановила меня: