От размышлений меня оторвал внезапный звонок в дверь. Попросив Майру присмотреть за какао-бобами, я помчалась открывать.
За порогом стоял почтальон с бандеролью.
– Из Гуаякиля, – пояснил он, вручая мне сверток.
Адреса отправителя на нем не имелось, а потому я нетерпеливо разорвала в куски упаковочную бумагу и достала небольшую картонную коробку. Внутри лежала кукла с подушечкой вместо юбки платья. Выглядела игрушка очень старой: лицо куклы было грязным, а светлые волосы – спутавшимися. Под куклой оказалась сложенная пополам записка. Я мигом узнала этот почерк.
«Здравствуй, Пурификасьон! Много лет назад я отдала эту куклу Каталине. Не так давно я нашла ее в коробке в одной из кладовок на асьенде и забрала с собой. Это единственная память о моем отце, единственный подарок, что я от него когда-то получила, будучи еще маленькой девочкой. А еще это единственная вещь, что я могу тебе предложить с просьбой о примирении и как извинение за все те страдания, что я тебе причинила своими жалкими, необдуманными поступками. Быть может, когда-нибудь твое сердце сумеет простить ту девочку, что всего лишь жаждала быть ближе к отцу, но не знала, как это сделать правильно. С безмерным сожалением, Элиза».
Я сложила письмо и бережно положила куклу позади стеклянной витринной стойки, рядом с пишущей машинкой мужа. Затем направилась в комнатку в самой глубине своей «шоколадницы», где спал в кроватке мой полуторагодовалый сын Кристобаль. Я взяла в ладонь его крохотную пухленькую ручку и нежно поцеловала. Я никогда даже представить не могла, что у меня родится такое прелестное, такое исполненное совершенства дитя – с длинными загнутыми ресницами и яркими, как у отца, глазами.