– Как вы думаете, я поступаю правильно?

– Правильно, – повторяет Циркония, поворачивая слово во рту, как леденец. – Однажды я говорила с покойным мастифом. Ветеринар удивлялся, что он прожил так долго. Судя по анализам, он должен был умереть года на три раньше. Хозяйкой мастифа была одинокая маленькая старушка. Когда пес заговорил со мной с другой стороны, то пожаловался, что очень устал. Он выполнял изнурительную работу – продолжал жить для своей пожилой леди. Но он не мог позволить себе уйти, потому как знал, что оставит ее совсем одну. – Циркония смотрит на меня. – Мне кажется, ты задаешь неверный вопрос. Дело не в том, хотел бы твой отец умереть. Вопрос в том, захочет ли он покинуть этот мир, не зная, что о тебе есть кому позаботиться.

Только когда она протягивает мне салфетку, я осознаю, что по щекам текут слезы.

Когда я захожу в палату отца, первым делом вижу там Эдварда.

Долгое мгновение мы смотрим друг на друга. С одной стороны, я понимаю, что, если его выпустили из тюрьмы, он вернется сюда; с другой – я представить не могу, как у него хватило духу пройти через отделение интенсивной терапии после выкинутого фокуса. Глаза брата темнеют, и на секунду я боюсь, что он перескочит крошечное пространство и задушит меня голыми руками за все доставленные неприятности, но между нами встает мать.

– Эдвард, – говорит она, – давай сходим пообедаем, пока твоя сестра побудет наедине с отцом?

Он напряженно кивает и проходит мимо, не проронив ни слова.

Хотела бы я потом рассказывать, что в этот миг отец открыл глаза, одним вздохом позвал меня и мы дождались своего хеппи-энда, но это не так. Отец по-прежнему лежит в той же позе, что и день назад, когда я видела его в последний раз. Если уж на то пошло, он выглядит еще более осунувшимся и прозрачным, как будто уже превратился в иллюзию.

Может статься, я обманываю себя. Вероятно, я единственный человек, который смотрит на отца и ждет чуда. Но я должна. Ведь иначе получится, что в ту ночь он сказал правду.

Думая о Цирконии, я забираюсь на кровать и ложусь. Прижимаюсь к отцу, такому теплому, надежному и знакомому. В горле начинает колоть, будто я проглотила кусочек кактуса. Под ухом раздается мерный стук.

Как я должна заставить себя поверить, что он не вернется, если слышу биение его сердца?

Когда отец спасал волчат, отвергнутых Местав, – братьев маленькой Миген, умершей по дороге к ветеринару, – ему приходилось учить их вести себя как семья без помощи биологической матери. Застенчивого Кину, умного Киту и наглого крепыша Ноду. Но несмотря на всю смелость Ноды, он боялся молний. Всякий раз, когда надвигалась гроза, он волновался, и отец успокаивал его единственным доступным способом – брал на руки и прижимал к груди. Конечно, в четыре недели это было легко. Но когда он вырос, стало сложнее. Я часто смеялась, глядя, как суровый волк карабкается на грудь отца, чтобы услышать биение его сердца.