Цифры на мониторе артериального давления устойчиво падают, как акции при обвале фондового рынка. Через двадцать одну минуту после отключения аппарата сердце отца перестает биться.

Следующие пять минут становятся самыми длинными в моей жизни. Врачам надо убедиться, что он снова не начнет дышать спонтанно. Что его сердце не забьется заново.

За спиной тихо плачет мать. У Эдварда тоже на глазах слезы.

В 19:58 моего отца объявляют мертвым.

– Эдвард, Кара, – говорит Трина, – вам пора попрощаться.

Поскольку изъятие органов для донорства должно происходить сразу же, медлить нельзя. Но с другой стороны, наше прощание длится уже много дней. Происходящее сейчас – всего лишь формальность.

Я подхожу к отцу и касаюсь его щеки. Она еще теплая, покрытая золотистой щетиной. Я кладу руку ему на сердце, просто для верности.

Хорошо, что его увозят в операционную для донорства, потому что я не уверена, что смогла бы уйти от него. Я бы осталась в палате навсегда и просто сидела бы рядом с его телом. Потому что стоит сказать медсестре, что да, его можно забирать, и у тебя больше никогда не будет возможности снова побыть с ним. Делить с ним одно пространство. Смотреть на его лицо, не вызывая его из памяти.

Джо выводит мать в коридор, и вскоре мы с братом остаемся вдвоем, глядя на пустое место, где раньше стояла кровать отца. Визуальное напоминание о том, чего мы лишились.

Первым любимым человеком, который оставил меня, был Эдвард, и я не знала, сможет ли наша семья восстановить равновесие. Ведь до его ухода мы были маленьким крепким журнальным столиком, уверенно стоящим на четырех ножках. Я боялась, что теперь будет постоянный перекос, мы станем шаткими. Но однажды я присмотрелась повнимательнее и поняла, что мы просто превратились в табуретку.

– Эдвард, – говорю я, – пошли домой.

Волки в Редмонде выли тридцать дней подряд. Их слышали даже в Лаконии и Линкольне. От их воя плакали спящие в кроватках младенцы, женщины вспоминали о школьных возлюбленных, а взрослым мужчинам снились кошмары. Ходили слухи, что от волчьего воя лопались уличные фонари, а асфальт покрывался трещинами. В нашем доме, всего в пяти милях от вольеров, вой звучал похоронным реквиемом, от которого волоски на шее вставали дыбом. И вот однажды вой внезапно прекратился. Люди перестали ожидать его, когда луна достигала высшей точки своего небесного пути. Они больше не подпевали себе под нос, стоя на светофорах.

Все произошло точно так, как говорил отец: волки поняли, что хватит искать утраченное и пора думать о том, что ждет впереди.